За обеспечение своевременного сосредоточения из района Праги в позиционный район, за четкую организацию контрминометной группы и всей артиллерии дивизии… ходатайствую о награждении подполковника Ширяева П. Н. орденом Красного Знамени.
Едва Ширяев вернулся с берега реки в штаб, как его вместе с другими старшими начальниками вызвал командир корпуса Семен Никифорович Переверткин. Убедившись, что все, кому было положено, прибыли, генерал объявил: артиллерийской полк, а также минометные роты стрелковых частей 171-й дивизии передаются во временное оперативное подчинение 89-му корпусу.
— Вам предстоит совершить марш в этот позиционный район, — отыскав глазами Ширяева, пояснил Переверткин и показал на карте точку южнее Варшавы. — Будете здесь форсировать Вислу. Отсюда — сто тридцать километров. Не близко. Потрудиться придется всем, а прежде всего вам, артиллеристам. — Командир корпуса снова остановил взгляд на Ширяеве. Тот быстро встал, как всегда, коротко ответил:
— Ясно!
Это — врожденная черта его характера. Не любит он длинных фраз, громких слов, пылких заверений и обещаний. Скажет: «Ясно», — значит, дело будет сделано, каким бы сложным и трудным оно ни оказалось.
Выйдя от командира корпуса, Ширяев немедленно отдал приказ: приготовиться к маршу. Для контроля работников штаба разослал в минометные роты и артиллерийский полк, а сам выехал на рекогносцировку. Вернулся под вечер, первым делом поинтересовался: все ли готово?
— Машины заправлены. Материальная часть осмотрена. Боеприпасы загружены, — лаконично доложил начальник штаба.
— Хорошо. Распорядитесь: командиров — ко мне.
Землянка заполнилась в считанные минуты. Все знали: новый командующий артиллерией не терпит неорганизованности.
— Целеуказания, товарищи офицеры, получите на месте. А сейчас предупреждаю: марш должны совершить скрытно. Потребуйте от личного состава строжайшей осторожности. Особенно когда прибудем в позиционный район. Огневые позиции необходимо оборудовать сразу же. Тягачи, минометы, пушки замаскируйте так, чтобы у противника не возникло ни малейшего подозрения. Ясно? — чуть повысил голос Ширяев. — Вопросы есть? Свободны. Еще раз проверьте готовность.
Прагу покинули, как только на небе замигали первые звезды. Машины шли с потушенными фарами. Тесно прижавшись в кузовах друг к другу, бойцы переговаривались вполголоса. Если кто-то закуривал, цигарку прятал в рукав. Но ближе к утру разговоры прекратились почти совсем, реже мигали огоньки цигарок. Стало клонить ко сну. Дремали, поудобнее примостившись на ящиках со снарядами. И вдруг команда: приготовиться к бою. Оказалось, разведчики доложили Ширяеву, что по соседней дороге к перекрестку движутся отходящие к реке фашистские танки. А кроме них еще и «фердинанды». Всего около тридцати.
Тридцать «тигров» и самоходных орудий — сила немалая. И трудно предугадать заранее, как сложится с ними бой. Однако принимать его или нет — такого вопроса для Ширяева не было. Во что бы то ни стало остановить танки, не дать им первыми подойти к Висле. Решение этой задачи целиком будет зависеть от смелости, решительности артиллеристов, от того, насколько внезапным, уничтожающим окажется их удар. Малейшая заминка или растерянность — и тогда все пропало…
Ширяев достал карту и, подсвечивая фонариком, еще раз тщательно изучил местность. Что ж, не так и плохо, даже хорошо. А что силы неравные — не в новинку. Перевес сил противника надо компенсировать тактическим мастерством, метким огнем. Такое возможно лишь при умело выбранной позиции. За годы войны Ширяев сполна узнал им цену.
Дорога, по которой двигались танки с самоходками, проходила по лесу. Это было на руку артиллеристам: укрытия возводить уже некогда, и деревья в этом отношении очень помогут. С другой стороны, стрельбу придется вести только прямой наводкой. Значит, и у противника больше возможности для подавления огня артиллерии. Тем более танки маневреннее. Надо и это преимущество врага чем-то компенсировать.
Ширяев выехал вперед своей колонны и, достигнув перекрестка, свернул на дорогу, по которой навстречу двигались танки. Они были еще где-то далеко, кругом стояла тишина, однако Ширяев понимал, что теперь ей держаться уже недолго. Он проехал еще немного и приказал шоферу остановиться. Здесь дорога делала крутой изгиб. Если внутри изгиба поставить орудия, танки будут как на ладони и подставят под снаряды наиболее уязвимые места.
Едва артиллеристы успели занять позицию, послышался глухой, с каждой минутой нарастающий гул. Ближе, ближе…
— Только бы успеть, — волновались минеры, — только успеть!
Успели. Уложили последние противотанковые мины и поспешили в укрытия.
Фашистская колонна двигалась неторопливо, осторожно. Впереди мотоциклисты, а затем уже танки. Фар не включали, дистанцию выдерживали строго. В общем, соблюдали порядок, о грозящей им опасности не догадывались. Тем сильнее ошеломил их внезапный удар.
Полыхнул взрыв, будто брызнул огненный фонтан. Это, пропустив мотоциклистов, сработала мина, едва гусеницы головного «тигра» наползли на нее. В тот же миг ухнули орудия. Языки пламени заплясали там и здесь. Стало светло как днем. Гитлеровцы заметались. Но они не были новичками в бою. Быстро оценив обстановку, стали обходить подожженные танки, свернули с дороги. Но и на обочинах их ждали мины, разящие выстрелы артиллеристов. В оглушительные разрывы снарядов вплелся треск пулеметных и автоматных очередей.
Бой был скоротечным. Немногим фашистам удалось прорваться сквозь огненный заслон.
Едва прогремел последний выстрел, Ширяев подал команду следовать дальше. На место прибыли перед восходом солнца. Рассредоточились в садах, сбегающих к затянутой плотной пеленой тумана Висле, в огородах, обрамленных густыми кустарниками. Сразу же приступили к работе. Замелькали лопаты. Росли бугорки влажной земли. А Ширяев, переходя от орудия к орудию, от миномета к миномету, все поторапливал:
— Поживей, товарищи, поживей!
Часов в одиннадцать, когда туман над землей рассеялся, прилетел воздушный разведчик. Видимо, утром немцы все-таки что-то заподозрили, быть может, уловили гул машин. А возможно, ничего и не слышали. Но так или иначе, поблескивая в лучах солнца и надоедливо завывая, «рама» кружилась и кружилась в высоком небе, высматривала, что делалось внизу, на земле. На земле же все замерло. В траншеях, прикрытых ветками и травой, расчеты не шевелились. На орудия с опущенными стволами были натянуты маскировочные сети. Минометы притаились в неубранных подсолнухах, в кукурузе…
Наконец, перевалившись с крыла на крыло, «рама» улетела. Ширяев напряженно ждал. Если из-за Вислы сейчас посыпятся снаряды, значит, чего-то он недосмотрел, кто-то не выполнил его приказа о маскировке. Но нет, кажется, все в порядке. Противник молчит.
Зато в садах, в огородах опять начинается неприметное со стороны движение — научились за войну осторожности. Налаживают стереотрубы. Выверяют прицелы. Очищают от жирной заводской смазки гильзы…
Оживленно и на НП Ширяева. Здесь собрались представители пехотных подразделений, которые артиллеристы и минометчики должны поддерживать своим огнем. То и дело посматривают на часы, затем переводят нетерпеливые взгляды на Ширяева. Не спускает с него чуточку прищуренных глаз и Ворожейкин. Примостился он рядом с телефонным аппаратом, на голове — телефонная трубка.
И вот оно, долгожданное мгновение. На НП все замолкают, придерживают дыхание. А потом возбужденно подталкивают друг друга, восхищенно причмокивают: ох и дает бог войны!
Над садами, над огородами плывут сизоватые облачка. Отдельных выстрелов не слышно — грохочут залпы. Мощь артиллерийской подготовки непрерывно нарастает. В стереотрубу, многократно приблизившую противоположный берег реки, Ширяев отчетливо видит, как по позициям противника прокатываются огневые валы. Рвется, вихрится, вздымается земля. Столбы дыма, освещаемые вспышками разрывов, сливаются в сплошную стену. А пушки продолжают грохотать. Минометы бьют, бьют. И трудно представить себе, что там, у врага, кто-то уцелел и может еще сопротивляться…
Так начались бои, за которые Ширяев был представлен к награждению третьим по счету орденом Красного Знамени. Первый орден Красного Знамени ему вручили после Невельской операции, вторым были отмечены его смелые, решительные действия при освобождении Прибалтики, а теперь вот третий — «за обеспечение успешного прорыва с плацдарма подготовленной обороны противника…»
Строки сдержанные, скупые. И надо обладать весьма богатым воображением, чтобы увидеть и почувствовать за ними ту огромную энергию, что потребовало от Павла Николаевича «обеспечение успешного прорыва» обороны гитлеровцев на Висле. Ведь в дни напряженных боев у командующего артиллерией забот всегда предостаточно. А тут к ним добавилась еще одна — о боеприпасах. Их едва успевали подвозить. И немудрено. Артиллеристы и минометчики ежеминутно обрушивали на противника тонны и тонны металла. Попробуй-ка, восполни своевременно необходимый запас снарядов и мин, патронов и гранат, когда фронт растянулся на столько километров, перешагнул за рубежи родной страны.
Создалось сложное положение: снаряды кончались, а машины из армейского автобата где-то застряли. И Ширяев выехал им навстречу. Вообще-то в его обязанности это не входило. За своевременный подвоз боеприпасов отвечали заместитель командира дивизии по тылу и, само собою разумеется, начальник артиллерийского снабжения. Но первого срочно вызвали в штаб корпуса, а второй вот уже какие сутки, не зная передышки, руководил ремонтом выведенных из строя в последнем бою орудий. Тем не менее можно было, конечно, подобрать человека, который отыскал бы задержавшийся в дороге транспорт, проводил его до места. Ширяев не стал терять времени, поехал сам. К счастью, оказалось: находятся машины под Хелмом, от которого до района прорыва не так далеко. А застряли они потому, что попали под бомбежку. Четыре грузовика получили серьезные повреждения. Начальник колонны, пожилой усатый лейтенант, по неопытности (до этого был командиром пехотного взвода) принял опрометчивое решение: остановиться, общими усилиями отремонтировать пострадавшие автомобили, а затем уже всем вместе двигаться дальше.
Строго отчитав лейтенанта, Ширяев распорядился: исправным машинам немедленно тронуться в путь.
— Слушаюсь!
Дружно взревели моторы, и колонна, наверстывая упущенное время, на повышенной скорости устремилась к передовой. На месте вынужденной стоянки остались лишь водители поврежденных машин — им Ширяев приказал ждать автолетучку. Ящики же с боеприпасами с этих машин он равномерно распределил по всем остальным грузовикам.
Когда проезжали через Хелм, Ширяев кивнул водителю:
— Смотри и запоминай: первый польский город, очищенный от оккупантов советскими воинами.
— Так выходит, товарищ подполковник, здесь впервые ступили на польскую землю?
— Здесь, брат, здесь… — Распахнув дверцу «виллиса», Ширяев высунулся из кабины чуть ли не наполовину. Натужно гудя, машины с боеприпасами шли, будто связанные невидимым металлическим тросом: ни отставшей, ни вырвавшейся вперед. Ширяев снова поудобнее устроился на своем сиденье, возобновил прерванный разговор: — Здесь, говорю. И вот что, брат, самое интересное: Хелм стал первой столицей новой Польши. Ты, случайно, по-польски не умеешь? Жаль. Видишь вон?..
На многих домах, на обитой крест-накрест железными полосками двери костела, мимо которого проходила колонна, были наклеены большие листы пожелтевшей бумаги, — видимо, дожди и солнце поусердствовали, а может, с самого начала она была такой.
— Видишь? Это Манифест. Здесь еще шел бой — бойцы выкуривали гитлеровцев из подвалов, снимали с чердаков, — а Польский комитет национального освобождения уже опубликовал Манифест. В польском языке, брат, я, как и ты, не очень-то. Но Манифест мне перевели дословно. В нем излагается программа социальных и экономических преобразований в стране, определяются пути установления и развития свободного, независимого, демократического государства. И представляешь, что творилось тогда здесь? Бойцов забрасывали цветами. Душили в объятиях. Плакали от счастья…
Произошло это двадцать второго июля. К концу того дня наши войска продвинулись на этом участке до восьмидесяти километров по фронту и до пятидесяти — в глубину. Что касается Хелма, то им с ходу овладели бойцы 7-го гвардейского кавалерийского корпуса совместно с воинами 69-й армии.
После освобождения населенных пунктов, по которым двигалась колонна с боеприпасами, прошло почти полгода, а их жители по-прежнему восторженно приветствовали советских воинов. На улицы высыпали стар и млад, махали руками, неумолчно скандировали:
— Нех жие вызволена Польска![4]
— Нех жие Армия Червона![5]
— Нех жие Звензек Радзецки![6]
— Нех жие! Нех жие!! Нех жие!!!
В одной небольшой деревне под Люблином какая-то девушка (вот про такую, неверное, и сказал поэт: «Нету в мире царицы краше польской девицы…») едва не угодила под колеса «виллиса». Надрывно взвизгнув тормозами, машина остановилась от нее в полуметре. Ширяев хотел пожурить девушку, но не успел и рта открыть, как она, гибкая, большеглазая, обожгла его щеку коротким поцелуем, затем властно притянула к себе водителя и тоже поцеловала. Тот смачно крякнул, покачал головой вслед упорхнувшей паненке, потом остановил чуть раскосые смеющиеся глаза на своем начальнике:
— Теперь, товарищ подполковник, меня никакая смерть не возьмет. Сто лет жить буду.
— Дай бог!
Вслед за Хелмом, 23 июля, противник оставил Люблин. Как в любом населенном пункте, который освобождался после ожесточенной схватки, в городе тут и там сиротливо торчали трубы, а вокруг них громоздились обугленные бревна, груды кирпичей. И как всегда в подобных случаях, глаза Ширяева потемнели, отчего еще ярче заполыхали холодные синеватые огоньки. Вот во что — в мертвые развалины — превращены гитлеровскими вандалами жилые дома, школы, музеи… То была для него хорошо знакомая картина. Но не этим на долгие годы запомнился ему Люблин. Еще за несколько километров до города его поразил тяжелый запах. От него к горлу подступала тошнота.
— Что это, пани? Дышать нельзя, — то ли пожаловался, то ли спросил Ширяев пожилую женщину, тащившую по обочине дороги двухколесную тележку, нагруженную пестрыми узлами, ведрами, закоптелыми кастрюлями.
— Цо то ест? — живо переспросила женщина, довольная тем, что может поговорить с советским командиром. — А то, пане довудца, то вон… Майданек, — кивнула она за шоссе, в сторону бараков, обнесенных двойным рядом колючей проволоки, и заплакала.
Майданек!
Гитлеровцы, казалось, предприняли все предосторожности, чтобы слух о злодеяниях, которые они творили, не выходил за пределы этой фабрики смерти. Но можно ли утаить невозможное? Здесь ежедневно расстреливали, вешали сотни людей. Здесь круглые сутки чадили трубы крематория. И когда Верховный Главнокомандующий дал Маршалам Советского Союза К. К. Рокоссовскому и Г. К. Жукову директиву — не позднее 26 июля освободить город Люблин, а следовательно, и находившийся на его окраине Майданек, то, можно не сомневаться, одним из мотивов, побудивших И. В. Сталина издать эту директиву, было спасение жизни тысяч и тысяч военнопленных концлагеря.
Сердцем своим восприняли приказ Верховного наши воины. Боевой порыв их был неудержим. Первыми прорвались к Майданеку разведчики 79-й гвардейской дивизии. И даже они, видавшие виды, были потрясены. Земля бугрилась от неубранных трупов. Распластав руки, лежала молодая девушка, скончавшаяся, очевидно, только-только: ее открытые глаза не успели помутнеть. В нескольких шагах от нее вниз лицом уткнулся курчавый паренек. Он вздулся, почернел, и от него шел тот самый запах, что полностью не выветрился до сих пор. А там свернулась калачиком белокурая девочка, почти ребенок. Рядом, переваливаясь с боку на бок, неторопливо расхаживала тучная ворона…
Вскоре же после того как советские воины вышибли из лагеря гитлеровцев, сюда потянулись родные и близкие узников. Жена искала мужа, сын-подросток — отца, невеста — жениха. Крепко держа за руку мальчика лет четырех-пяти, кружила и кружила маленькая, сухонькая, вся в черном женщина. Постояла возле одного трупа, покачала головой, как бы говоря: «Нет, не он», прошла к следующему трупу, затем еще дальше. Так дошла до курчавого паренька, что, вздувшийся и почерневший, лежал вниз лицом. Перевернула его на спину, с минуту, наверное, а то и больше стояла прямая, негнущаяся. Потом качнулась, упала на труп, обхватила руками:
— Янек муй, Янек!.. Сыну муй коханы! Сыну!..
Малыш, натужившись, тянул ее за подол:
— Ма-мо! Ма-мо!
Она не откликалась. И рыдать перестала. Словно одеревенела. А ветер, будто хотел утешить ее, обласкать, теребил волосы, рассыпавшиеся по лицу Янека и прикрывшие его пустые глазницы…
Сейчас в Майданеке трупов не было — их собрали и похоронили. Но те, преимущественно местные жители, кто бесследно потерял здесь отца или мать, дочь или сына, надеясь на чудо и уже не веря в него, все еще приходили в лагерь и сиротливо бродили от барака к бараку. Один из таких посетителей привлек особое внимание Ширяева. Был он в полосатой заплатанной кепке, на ногах — башмаки на деревянной подошве. К левой стороне пиджака, там, где обычно находится нагрудный карман, пришит белый четырехугольник с номером, заменявшим фамилию узника, ниже — треугольник, в который вписана буква, обозначающая национальность заключенного.
Все это Ширяев схватил одним быстрым взглядом. Спросил:
— Кто вы, папаша? Откуда?
— Папаша, — повторил бывший узник и запустил опухшую руку в всклокоченную бороду, — папаша… Мне, товарищ подполковник, еще только двадцать четыре. А откуда я? Можно сказать, с того света. Если бы вы немножко задержались… Но вообще-то родом я здешний, из Люблина. Зовут Юзефом. Или проще — Юзик. Так любил называть Антон. Это ваш соотечественник. На одних нарах с ним спали. Побратались в ночь перед его казнью…
Юзеф помолчал. Потом, поймав на себе пристальный взгляд Ширяева, пояснил, почему он все еще в таком убранстве. Конечно же, мир не без добрых людей и он мог бы облачиться в приличный костюм, дырявую кепку заменить шляпой. Но вот в чем дело. Кое-кто уже начинает забывать, что творилось здесь. А иные и вообще не верят. Неделю назад приезжал из Англии один ясновельможный пан, какой-то немалый пост занимает в лондонском эмигрантском правительстве. Так он прямо заявил, что рассказы об ужасах Майданека — выдумка красных.
— Тогда я вот так, как есть, подошел к нему и спросил: а я тоже выдумка?
Юзеф закашлялся. Изо рта пошла кровь. Ширяев хотел ему помочь, но тот предупредительно поднял руку: мол, не надо, дело знакомое, справлюсь сам. Едва кровь остановилась, заговорил снова, только голос стал прерывистее да в горле все время булькало.
— Видите вон то место, во-он земля голая и трава не растет? Там штабелем складывали трупы. За два дня до освобождения я разбирал такой штабель: трупы отправлялись в печи. На самом верху лежал русский. Политический. И под ним — тоже политический. Только француз. А рядом поляк. И еще поляк. И оба политические. Не удивляйтесь, товарищ подполковник. Для русских и для поляков у фашистов не было иного колера, кроме этого, — Юзеф ткнул на пришитый к его пиджаку треугольник, цвет которого указывал на принадлежность заключенного к числу политически неблагонадежных. — За это нас уничтожали. Сотнями. Тысячами. И каких только людей здесь не побывало! Из Австрии и Болгарии, из Венгрии и Греции, из Дании и Испании, из Норвегии, Румынии, Чехословакии, Югославии. Более чем из двадцати стран мира…
Юзефу опять стало плохо.
— Вы уж извините, товарищ подполковник. Швабы отсчитали мне семьдесят пять ударов на «фортепьяно». Вот я и…
Ширяев видел, что говорить его добровольному гиду тяжко, потому старался не задавать вопросов. Но тут у него вырвалось непроизвольно:
— Фортепьяно?
— Да. Специально приспособленный стол для наказания палками. За что нас избивали? Например, за малейшее нарушение лагерного режима. А часто просто так, лишь бы поскорее отправить на тот свет. В декабре сорок первого расстреляли сразу около двух тысяч. Все до одного были советскими военнопленными. Под звуки фокстрота, что разносились из громкоговорителя, их косили в заранее подготовленных рвах из автоматов. А сколько умерщвлено впрыскиванием фенола! Сколько утоплено! Трупы, трупы, трупы…
Говорить Юзефу становилось все труднее: и кашель душил, и кровь выступала на распухших губах. Но ему так хотелось довести свой рассказ до конца.
— Мы использовались в качестве рабочей скотины. С нас сдирали одежду и обувь, отнимали деньги, часы, кольца. Прежде чем отправить в крематорий, на специальном стуле вырывали золотые зубы. И даже кости и те приносили фашистам доход. Перемолотые на электрической мельнице, они применялись для удобрения почвы. И даже, даже…
Юзеф закашлялся, ноги его подогнулись, и он медленно опустился на землю. Стискивая руками грудь, поднял к Ширяеву покрывшееся потом лицо:
— Знайте: оказавшись здесь, поляки не переставали быть поляками, а советские люди советскими. Нет, товарищ подполковник, нет! Фашисты могли безнаказанно убить нас. И убивали. Но сломить наш дух, нашу веру — нет, нет! Мы ждали вашего прихода, каждый час и минуту мечтали о свободе. Но не только мечтали, нет. И это главное, что хочу вам сказать, а вы — чтобы передали другим. Мы и сами вели борьбу. Как могли. Чем могли. Саботировали. Устраивали побеги…
Юзеф покачнулся и, пытаясь за что-нибудь уцепиться, растопыренными пальцами рук стал судорожно хватать воздух. Ширяев поддержал его, а когда он отдышался, попросил:
— Больше, дорогой, не надо говорить. Нельзя тебе. А мне понятно все. И я никогда не забуду твой урок. Урок Майданека. Еще один урок ненависти к заклятому врагу, да будь он трижды проклят!