…Это наши червленые стяги

Через Вислу-реку перешли!

Потом понтонеры наведут тут мост, и в выгоревших добела и просоленных до последней ниточки гимнастерках по нему пройдут пехотинцы. И кто-нибудь из другого рода войск, улыбнувшись, непременно крикнет:

— Эй, царица полей, не пыли!

А они, пришедшие сюда с Волги, с Днепра, а может быть, и из-под самой Москвы, лишь круче развернут плечи, вольготнее расправят грудь да еще усерднее припечатают шаг.

Упруго покачиваясь на резиновом ходу, переправятся через мост разнокалиберные орудия — от легких сорокапятимиллиметровых противотанковых пушек до тяжелых гаубиц. Угрожающе лязгая гусеницами, вдавливая в неподатливую воду понтоны, прогрохочут танки. Промелькнут скрытые от посторонних глаз плотными чехлами гордые «катюши», протянется вереница машин с боеприпасами, с различной боевой техникой, с оборудованием — словом, двинется все то, что составляет мощь нашей армии на том участке фронта. Но это будет потом, спустя несколько часов. А пока понтонеры никак не могут зацепиться хотя бы за один берег. Только приблизятся к нему — противник режет кинжальным пулеметным огнем, забрасывает минами, по всей реке рвутся тяжелые снаряды. И приходится бойцам откатываться назад, оставляя в прибрежных камышах друзей-однополчан, которым уже никогда не подняться на ноги.

Павлу Николаевичу Ширяеву все это отчетливо видно со своего наблюдательного пункта. Не отрывая воспаленных глаз от стереотрубы, хрипло приказывает:

— Беглый огонь!

От синеющего на горизонте леса, вдоль опушки которого замаскировались подчиненные ему батареи, накатывается огненный вал. Гудит угрожающе земля от мощных разрывов, теплее вроде бы становится воздух от раскаленных осколков. Надежно прикрытые артиллерийским огнем, понтонеры снова бросаются к реке.

«Смелей, друзья, смелей!» — мысленно приободряет их Ширяев. Чувства, которые обуревают его сейчас, не передать никакими словами. Сколько за грозовые годы войны довелось ему увидеть, пережить! Но то, что испытывает сегодня, — неповторимое, особенное.

Сегодня — его первый бой не на родной земле. Вон там, далеко-далеко, за узенькой полоской реки, что извивается между высоких талов и густого камыша, осталась родимая сторонка. Бесконечно любимая и, хотя теперь до нее сотни и сотни километров, такая близкая, до последней былинки понятная, своя. А здесь уже другая страна — Польша. Другая, но не чужая. Многострадальная, разоренная, обескровленная, для советских бойцов она добрая соседка, которой так нужна помощь. С сентября 1939 года хозяйничают в Польше гитлеровцы. Расстреливают, вешают, тысячами сжигают. Уничтожили одну четвертую населения. А из тех, кто еще остался в живых, словно вурдалаки, каплю за каплей высасывают последнюю кровь.

Минувшей ночью (как ему удалось это сделать?) из-за реки пробрался старый польский крестьянин. Его задержали бойцы головной походной заставы, привели к Ширяеву в блиндаж.

— Вот, товарищ подполковник, просит отвести его к самому большому начальнику.

— Так ест, так ест. Естэм хлопем з Чарноляса[3], — закивал крестьянин трясущейся от старости головой. И вдруг, упав на колени, обхватил ноги Ширяева высохшими, с бугристо вздувшимися венами руками: — Пане офицере, пане офицере…

— Ну какой же я пан, — смутился Ширяев и, бережно взяв ночного посетителя за плечи, усадил на пустой ящик из-под снарядов, поставленный на попа. Не оборачиваясь, приказал телефонисту: — Ворожейкин, налей-ка. И закусить чего-нибудь.

Стиснув обеими руками алюминиевую кружку, старик выпил содержимое, заел свиной тушенкой. Лишь после этого, как бы спохватившись, торопливо поблагодарил:

— Бардзо дзенкуе. Большое спасибо!

— На здоровье, — ответил Ширяев. — А теперь слушаю, дедушка. Зачем вам понадобился «самый большой начальник»?

Не очень складно, с сильным акцентом, мешая русские слова с польскими, старик поведал: прислали его сюда односельчане. Они страшно боятся, что дальше Вислы русские уже не пойдут. И правильно, зачем им это? Свою землю от швабов очистили, а проливать кровь за чужой народ какой резон? Все так. Но кто же тогда освободит их, поляков? Кто поможет им выгнать проклятого германа? Ведь самим им этого никогда не сделать, потому что оккупанты силушки лишили…

— Ясно, дедушка, все ясно, — проговорил Ширяев.

Полгода назад, 19 июня, Ширяеву исполнилось тридцать. Его собеседник был по крайней мере раза в два старше. Разница в возрасте солидная. Однако Ширяев не чувствовал ее. Больше того, отвечая на заданные ему вопросы, старался говорить как можно проще, понятнее, так, словно сидел перед ним не согнутый годами старик, а еще только вступающий в жизнь отрок. И дело тут не в возрасте, а в том, что были они людьми из разных миров. Один родился, жил, рос в стране, где в нем каждодневно воспитывали высокое человеческое достоинство, другой многие годы гнул спину на «ясновельможного» пана, а затем почти в течение пяти лет гитлеровские завоеватели стремились низвести его до уровня рабочей скотины, которой-де и думать разрешается лишь о куске хлеба, о глотке воды.

— Да, отец, — говорил Ширяев, счищая нагар с фитиля, закрепленного в гильзе из-под противотанкового снаряда, — да, на нашей земле сейчас — великий праздник. Мы вышвырнули вон гитлеровскую нечисть. Но мы же не просто русские люди, мы — советские! А советские, — значит, ин-тер-на-ци-о-на-листы. Понимаете, что это значит? Протянуть другим народам, в том числе польскому народу, руку помощи — наш долг, наша обязанность и, если хотите, наша душевная потребность. Так уж мы воспитаны. И когда вернетесь в свою деревню, скажите землякам: нет, мы не остановимся, пока не вздохнут свободно народы всех порабощенных стран Европы. Не остановимся, пока не раздавим фашистскую гадину в ее же поганом гнезде…

При пляшущем свете коптилки Ширяев увидел: по изрезанному глубокими морщинами лицу старика текут слезы.

— Э, отец, а уж вот это ни к чему. Говорю же, все будет хорошо. Где ваша деревня? Сразу за рекой? Отлично. Завтра ваши односельчане встретят не только нас, советских воинов, но и своих соотечественников.

— Каких соотечественников? — не понял старик. — О ком вы, пане офицере?

— Ну, о польских жолнежах.

Крестьянин недоверчиво посмотрел на Ширяева: зачем, дескать, обижать старого человека, говорить столь приятное, но несбыточное? Павел Николаевич удивился:

— Как, вы не знаете этого? Эгей!.. Так вот, у нас в Союзе сформировано Войско Польское. И воюет оно вместе с нами, рядом, да еще как! Тут по соседству стоит гаубичный полк. Видел я его в деле. Орлы артиллеристы! Так что, отец, повторяю: все будет в порядке. Как по-польски «порядок»?

— Пожондок, пане офицере.

— Пожондок… Даже немножко похоже на наше. А «все»?

— Вшистко, пане офицере…

— Да забудьте вы своего пана, — рассердился Ширяев, но тут же улыбнулся: — И без них, без панов, будет пожондок. Правильно произношу? А «вшистко»? Тоже правильно? Тогда, значит, вообще порядок, — уже громко рассмеялся Ширяев, повернул голову через плечо к телефонисту: — Слышал, земляк? Пожондок! Сразу запомнилось. Недаром мы братья-славяне, а?

— Уж это, товарищ подполковник, как пить дать, — расцвел в ответной улыбке сержант Ворожейкин.

— Передайте землякам, — снова обратился к старику Ширяев, — непременно очистим от фашистов Чарноляс.

В эту ночь ни на минуту не сомкнул глаз Ширяев. Знал: день будет трудный, надо бы вздремнуть хоть немножко, а не мог. Очень уж взволновала его встреча с польским крестьянином. Как-то получилось, что, разговаривая с ним, Павел Николаевич почувствовал еще большую радость, еще большую гордость за свою Отчизну. Свершилось, свершилось! Пришел праздник на нашу улицу! Распрямилась, стряхнула с могучих своих плеч ненавистных оккупантов Страна Советская. Война перекинулась за ее пределы.

«Передайте, отец, своим землякам: завтра же очистим от фашистов ваш Чарноляс…»

Ширяев не обманул старика крестьянина. На следующий день после мощной артиллерийской подготовки наши войска успешно форсировали реку. Понтонеры построили-таки мост. Иначе и быть не могло. Сколько водных преград оставили позади себя советские воины, прежде чем ступили на польскую землю? Десятки, сотни. Причем были среди них такие полноводные, глубокие, широкие, что с этой речушкой и сравнивать смешно. Уж если откровенно говорить, Ширяев даже не запомнил толком, как она называется. Но сама река в памяти осталась. Потому что именно на ней провел он первый бой на территории Польши. И еще потому, что как раз незадолго перед тем в его личной жизни произошло немаловажное событие. Павла Николаевича, тогда командира 203-го гвардейского минометного полка, вызвали в штаб 79-го стрелкового корпуса, сказали:

— Хотим назначить вас командующим артиллерией 171-й стрелковой дивизии. Как вы на это смотрите? Возражать не станете?

Ширяев, разумеется, отлично понимал, что повышение в должности — высокая честь и большое доверие, однако с ответом не спешил. Жалко было расставаться со своим полком, привык, прикипел сердцем, особенно породнился с ним во время последних наступательных операций в Прибалтике. Порой бои там принимали такой ожесточенный характер, гитлеровцы с такой яростью предпринимали контратаку за контратакой, что казалось, никакая сила не выдержит, не устоит. А гвардейцы-минометчики Ширяева держались. И не только держались — гнали противника все дальше на запад…

— Как, подполковник, — прервал слишком затянувшееся молчание Ширяева старший начальник, — побаиваетесь? Работы прибавится намного.

Ширяев, который и до этого был подтянут, подобран внутренне и внешне, принял стойку, «смирно».

— Никак нет, товарищ генерал, работы я не боюсь. Просто грустновато расставаться с родной частью…

Новую должность Ширяев осваивал в ходе сражений.

Войска 1-го Белорусского фронта, в которые недавно в составе 79-го стрелкового корпуса 3-й ударной армии влилась 171-я дивизия, уже освобождали Польшу. 26 июля они вышли к Висле, заняв Демблин и Пулавы, и начали наступать вдоль реки в северном направлении. Южнее действовали войска 1-го Украинского фронта. Форсировав Вислу под Сандомиром, они заняли плацдарм на ее западном берегу. Противник откатывался все дальше. Советские бойцы и воевавшие с ними бок о бок жолнежи Войска Польского ворвались в Прагу — правобережную часть столицы Польши. И как раз здесь, в Праге, выгрузилась дивизия Ширяева, переброшенная из Прибалтики на железнодорожных эшелонах.

— Варшава, — еле слышно проговорил Ширяев, и сердце его дрогнуло. — Варшава! — повторил он громче, как бы пытаясь заглушить нарастающую боль в груди.

Стоял он неподалеку от берега реки, стоял, забыв о том, что у него есть бинокль. И невооруженным глазом было хорошо видно, во что превратили оккупанты раскинувшийся на той стороне Вислы город — город, который перед второй мировой войной был одним из красивейших в Европе. Ширяев знал и запомнил его именно таким — уютным, нарядным, жизнерадостным — по довоенным фильмам, по картинам и снимкам, по рассказам самих варшавян. А теперь… Мертвые коробки зданий с провалившимися крышами и пустыми окнами-глазницами, нагромождение каменных глыб с ощетинившейся во все стороны арматурой. Черные столбы дыма. Плывущие низко над улицами тучи серого пепла с догорающими на лету искрами.

Пусть не очень подробно, не детально, однако Ширяев все-таки знал сейчас, как развивались боевые действия советских и польских войск в районе Варшавы, почему до сих пор находится она в руках неприятеля. А в дни стремительного летнего наступления, когда была освобождена Прага, не только ему, подполковнику, но и самым большим военачальникам не были еще известны тайные планы фашистского штаба. Командование вермахта решило любой ценой удержать район среднего течения Вислы и Варшаву. Оно сконцентрировало на этом участке мощный броневой кулак: 3-ю танковую дивизию СС «Тотен копф», 5-ю танковую дивизию СС «Викинг», 19-ю Нижнесилезскую дивизию, парашютные подразделения танковой дивизии СС «Герман Геринг». А сколько находилось частей, подразделений других родов войск! Нелегко и непросто было с ходу смести такую силу советским воинам, прошедшим с тяжелейшими боями более шестисот километров…

В кирпичную стену полуразрушенного амбара, к которому прижался спиной Ширяев, оборвав свое короткое цвиканье, ударила пуля. Ударила высоко над головой. Вторая расплющилась уже рядом, у плеча. Ширяев даже не пошевелился. Он попросту ничего не слышал. Руины Варшавы потрясли и оглушили его. Потому-то не сразу сообразил, чего от него хотят, когда перед ним будто из-под земли вырос польский офицер, схватил за рукав, рванул за угол амбара.

— Что такое, товарищ?.. — Ширяев глянул на погоны незнакомца. На них — по одному просвету и по одной звездочке. «Если по-нашему — младший лейтенант. Но как же по-польски? Ага, вспомнил!» — Что, говорю, случилось, товарищ хорунжий? И что вы здесь делаете?

Слова произнес медленно, тщательно отделяя одно от другого, чтобы польский офицер понял их, а тот на чистейшем русском ответил:

— Так вас же фрицы засекли, товарищ подполковник! Извините, пожалуйста, если я слишком, гхм… Но ведь убить могли. А делаю… Что делаю? Что и вы, товарищ подполковник. На Варшаву смотрю.

— Убить? Меня? Ну, брат, еще не отлита у фашистов такая пуля, — попытался отшутиться Ширяев. И тут же поинтересовался у своего неожиданного собеседника: — Где вы так хорошо научились русскому языку? Наверное, долго жили в Советском Союзе?

Хорунжий засмеялся:

— Да я, товарищ подполковник, там и родился. И зовут меня Михаилом. А фамилия — Синюков.

— Откуда же ты родом, Михаил Синюков?

Хорунжий снова засмеялся. Потом подчеркнуто шумно втянул в себя воздух, подражая, видимо, когда-то и где-то увиденному артисту, выставив одну ногу вперед, начал нараспев:

— Знаю, знаю, — шутливо приподнял руку Ширяев. — Знаю: «Теперь разросся хоть куда». В школе Лермонтова изучал. И просто для души его «Тамбовскую казначейшу» читал. А скажи-ка мне, тезка, — по эмблемам вижу, ты, как и я, артиллерист, — скажи-ка, в вашем полку еще есть русские?

— И не один, товарищ подполковник. Арттехник первого дивизиона — а я во втором — Колька, гхм!.. Николай Попов. Вместе закончили Тамбовское оружейное. Начальник артснабжения тоже. Из Куйбышева. Только учился в Ленинградском Краснознаменном артиллерийско-техническом. Третьей батареей командует капитан Романенко. Еще одной — поручник (значит, старший лейтенант) Ефименко. Сдается мне, они с Украины. А есть и из других республик. Из Белоруссии, Узбекистана, Казахстана и даже из автономных, с Волги…

— Вот как? — живо откликнулся Ширяев, не без волнения подумав: «А вдруг кто-нибудь из знакомых?» — Нет ли кого из Мордовии?

— Есть, товарищ подполковник. Командир расчета сержант Пятайкин.

— А-а, — протянул Ширяев. Среди близких ему людей человека с такой фамилией не было. — Как-нибудь приеду к вам в гости. Примете? Познакомишь меня с этим Пятайкиным. Познакомишь? Ну и лады. Земляки мы с ним.

Сказал полушутя, не очень-то веря, что такое когда-нибудь может случиться. Но прошло несколько месяцев, и его знакомство с Пятайкиным состоялось. Правда, при совершенно иных обстоятельствах, чем предполагал тогда Ширяев.

Из-за Вислы, коротко пропев над головой «ви-у-а», пропитанный гарью воздух пробуравила тяжелая мина. Взорвалась она квартала за два, за три от того места, где находились Ширяев с Синюковым. Вслед за нею — еще, еще. Над искореженными зданиями расцвели коричневые султаны — мины крошили кирпич.

— Вслепую хлещут, — определил Синюков. — Руки чешутся, покоя не дают. — И после короткой паузы: — Однако, товарищ подполковник, мне пора возвращаться на Гроховскую.

— Улица такая?

— Да. Вот тут, недалеко. Там наши батареи.

— Ясно. Иди, хорунжий. Иди. Только сначала, может, немножко расскажешь про свой полк. Я ведь тоже артиллерист. Интересно мне. Если, конечно, не боишься раскрыть тайну…

— Так мы же, товарищ подполковник, союзники, что нам скрывать друг от друга, — улыбнулся Синюков.

Он считал, что ему здорово повезло: служил в 8-м гаубичном полку 2-й гаубичной артиллерийской бригады 1-й армии. А если не считать пехотную дивизию имени Тадеуша Костюшко, сформированную в СССР значительно раньше и принявшую боевое крещение еще в октябре минувшего, 1943 года под белорусским местечком Ленино, то этот полк одним из первых в новом Войске Польском приступил к изгнанию оккупантов из Польши.

— И вот, товарищ подполковник, мы у стен самой Варшавы! Даже не знаю, как вам передать настроение жолнежей. Они буквально сгорают от нетерпения, чтобы как можно скорее освободить свою столицу. И твердо верят: такой великий день вот-вот наступит.

— Как говорится, твоими бы устами да мед пить, — проговорил Ширяев и не без сожаления попрощался с Синюковым.

Хотя люди они были разные — возраст, звание, должность, — тем не менее познакомились вот, потолковали по душам и почувствовали себя близкими друг другу, вроде бы даже родными. И, не сговариваясь, признались, что им будет приятно сражаться рядом, бок о бок, общими усилиями вышибить фашистов из порабощенной столицы Польши.