Вы никогда не бывали на Васильевском острове? И даже не слышали о таком? Вполне возможно: остров невелик и на карте мелкого масштаба не обозначен. Но если вам попадется в руки карта Куйбышевской области, то найти на ней Васильевский не составит никакого труда. Посмотрите внимательно на Волгу между Куйбышевом и Сызранью. В районе знаменитых Переволок, где участники «Жигулевской кругосветки» перетаскивают по полуторакилометровой суше лодки из Волги в Усу, вы увидите омываемый великой русской рекой крошечный островок. Это и есть Васильевский.
Знаю: на необъятных просторах нашей чудесной Родины найдутся уголки и живописнее гораздо, и разнообразной дичью, и рыбными запасами значительно богаче. Но это — для других. А для меня нет места на земном шаре очаровательнее Васильевского. Поэтому каждый свой отпуск я провожу только здесь.
Если отпуск выпадает на лето, когда всякая охота запрещена, вооружившись надежным спиннингом, гоняюсь за речными волчицами — зубастыми щуками или полосатыми горбатыми окунями, которые не дают дремать малькам ни на Барке, ни на Большом Букатино, ни на других озерах, щедро рассыпанных по всему острову. В начале же зимы, дождавшись первой пороши, колдую над разгадыванием заячьих следов или вместе с другими охотниками стою на номере возле какого-нибудь дерева, стараясь приглушить отчаянные удары сердца, из-за которых можно не услышать выхода на поляну хозяина леса — красавца сохатого. Ну а осенью, известное дело, — утки и бекасы, вальдшнепы и тетерева…
Тот отпуск, с которого начинаю свой рассказ, выпал на конец октября. До острова добрался лишь во второй половине дня. Чтобы не опоздать на вечернюю зорьку, на кордоне задерживаться не стал. Заменил легкие кеды болотными сапогами, опоясался патронташем, сжал в руках верную «ижевку» и — сразу же на Старицу. Другие охотники не жалуют это озеро, я, наоборот, люблю. Верно, от кордона до него далековато и пробираться туда не просто — лес глухой, первозданный, а на Танькиной гриве такие заросли ежевики, что от ее жгучих игл не спасает и добротная одежда. Но зато уж без утки со Старицы не вернешься. Если, конечно, у тебя наметан глаз, крепкая рука и молниеносная реакция. Талы там — в два человеческих роста, переплелись они, как новый плетень у хорошего хозяина. Так что стрелять приходится лишь в ту дичь, которая, знаешь заранее, упадет к твоим ногам. Иначе — не найдешь.
С великими потугами завоевывая каждый метр, забрался в гущу тальника, стал ждать. Но ох как медленно двигаются минутные стрелки! Что минутные, даже секундные еле-еле плетутся по циферблату. Это уж всегда так, если уток нет. И вдруг — наконец-то! — сердце сладостно замирает, приостанавливается. Откуда-то издалека, наверное с Зеленой ямы, а может, и с Лебяжьего, доносится: тук!
Потом один за другим выстрелы гремят на Мордовинских островах, на Грязях. И внезапно здесь же, на Старице, только на другом ее конце, раскатистый дуплет: ах-ах!..
Судорожно стискиваю холодную сталь ружья. Нервы — словно взведенный курок, готовый нанести удар по капсюлю от малейшего прикосновения к спуску. Качнет порывом ветра макушки выстроившихся по берегу озера деревьев — голова мгновенно поворачивается туда. Пролетит птичка-невеличка — ствол ружья сам к ней тянется.
Сержусь. Уговариваю себя быть спокойнее. Не могу: боюсь пропустить, прокараулить свое счастье. Но уток нет и нет. Потихоньку начинаю отчаиваться, чувствовать себя самым разнесчастным человеком на свете. И почему такой я невезучий? Сколько прошло времени, а я еще не сделал ни одного выстрела. Да и сделаю ли? Вот уже и солнце спряталось за зубчатой кромкой леса, и звезды все ярче, все наряднее разукрашивают распростертое над озером небо…
Радость, как всегда, пришла нежданно-негаданно. Я высматривал дичь перед собой, а она налетела сзади. То была пара матерых кряковых. Видимо, кем-то напуганные, они развили скорость, на какую только были способны. Еще миг — и скроются. Нет, уйти не удалось. Селезень, что летел чуть правее и выше своей подружки, внезапно оборвав полет, кувыркнулся в воздухе и тяжело шлепнулся метрах в трех-четырех от меня.
На кордон я в тот вечер решил не возвращаться. Еще засветло облюбовал на примкнувшей к Старице поляне стог сена. В нем и думал скоротать ночь. Но получилось иначе. Когда, хлюпая налившейся в сапоги водой, выбрался на берег, невдалеке увидел призывный костер. «Мой сосед развел», — догадался я и, не раздумывая, направился к нему. Треск сухих веток заставил насторожиться охотника, сидевшего у огня ко мне спиной. Он повернул голову, и я удивленно воскликнул:
— Павел Николаич!
— Он самый, — последовал веселый ответ. — А это кто там? Ага, по голосу узнал. Милости прошу к моему шалашу.
С Павлом Николаевичем Ширяевым мы знакомы уже не один год. Между нами давно установились добрые отношения. Этому, видно, способствовало то, что мы примерно одного возраста, оба кадровые офицеры, служили в одном и том же гарнизоне, прошли одну и ту же школу — Великую Отечественную. Ну и, разумеется, нас сближала страсть к рыбалке и охоте, все возрастающая любовь к неповторимой русской природе и, как к частице ее, к Васильевскому острову. Сколько незабываемо счастливейших зорек провели мы здесь!
— Обсушивайся, а я заварки принесу.
Павел Николаевич шагнул от костра и моментально растворился в спрессованной темноте.
Я вылил из сапог воду, выжал портянки, стал развешивать на воткнутые возле огня палки.
— А вот и я, — вынырнул из мрака мой товарищ.
В руках у него — корни шиповника. Для нас они самая лучшая заварка, мы не променяем ее ни на индийский, ни на цейлонский, ни на какой-либо иной чай. Тончайший аромат, отменный вкус, рубиновый цвет…
Не успел я просушиться, а вода уже заиграла в котелке веселыми пузырьками. На расстеленной на земле плащ-накидке, вместо скатерти покрытой газетой, разложили немудреную снедь: колбасу твердого копчения, малосольные огурцы, крупно нарезанный репчатый лук. Под полыхающими жаром углями, в раскаленной золе, пеклась картошка.
По установившейся среди охотников традиции ужинали не спеша, плотно, так, чтобы на утреннюю зорьку идти не с пустым желудком. Когда в полиэтиленовые кружки пылили остатки наваристого чая, была уже глубокая ночь. Пора бы и на отдых, но спать не хотелось. Какое это неописуемое очарование — молча сидеть у веселого костра, время от времени подбрасывать в него сухой валежник, следить за причудливыми зигзагами искр-звездочек в густой темноте, полной грудью втягивать в себя ядреный воздух, пропитанный ни с чем не сравнимым запахом скошенных лугов и грибной сырости, чутко вслушиваться в таинственные шорохи ночного леса… Вот, на миг выхваченный из мрака отблеском огня, совсем рядом прошмыгнул сердитый хорек. В прибрежных камышах Старицы, неторопливо переговариваясь на своем языке, безбоязненно полоскались невидимые утки. А потом над самой нашей головой раздался голос незнакомой птицы:
«Кронк!»
Крик так хрустально чист, так звонок и так торжествующе могуч, что от него, кажется, пополам раскалывается небосвод.
— Нет, это невозможно, это черт знает до чего хорошо! — прервал слишком затянувшуюся паузу Павел Николаевич. — Вот сижу и спрашиваю себя: есть ли сейчас на свете человек счастливее меня? И отвечаю: нет! И ведь так повторяется на каждой охоте.
— Э, — возразил я, — были же в жизни минуты, в которые испытывал еще большую радость.
— Например? — живо откликнулся мой собеседник.
— Ну, скажем, когда вручали Золотую Звезду. Или не так?
— То совсем другое дело, — не сразу проговорил Павел Николаевич. И тут же опроверг себя: — Хотя почему, собственно, другое? К той награде охота имеет, пожалуй, самое прямое отношение.
— Это каким же образом? — не понял я.
— А таким! Кто такой настоящий охотник? Человек, способный выдержать огромное физическое напряжение, проявить завидное упорство, смекалку, сноровку. Не так ли? То же самое, только, разумеется, гораздо в большей степени, требуется и от воина в бою…
Павел Николаевич говорил так, словно все, что было связано с присвоением ему звания Героя Советского Союза, или, точнее, подвиг, за который удостоен этого звания, мне был хорошо известен. Между тем я знал о нем мало. И повинен в том был сам Павел Николаевич. Сколько раз, обуреваемый писательским зудом, подступал я к нему, а он лишь отмахивался:
— Да ничего особенного. Как-нибудь потом…
Откровенно говоря, не очень-то я надеялся, что такое «потом» когда-либо наступит. И уж, во всяком случае, не думал, что мой час придет сегодня. Но случилось именно так. Не знаю, что повлияло на Павла Николаевича: долгая ли осенняя ночь, с ее пьянящими после городской жизни голову запахами, с ее таинственными звуками и шорохами, или что-то другое, только на этот раз он охотно согласился выполнить мою просьбу.
— Что ж, если спать не хочешь, расскажу все-все по порядку. Правда, кое-что уже и забыто. Времени-то прошло… Больше четверти века! Это что-нибудь да значит. А чтобы тебе все стало ясно и понятно, мне надо кое-что вспомнить еще и довоенное… Не возражаешь? Ведь нередко бывает: сам подвиг свершается в считанные дни, часы, а то даже секунды, но все равно человек к нему готовится всю жизнь. Ну ладно. Так вот…
Он говорил неторопливо, я внимательно слушал. А потом, вспоминая и осмысливая рассказ, дополнил его тем, что довелось увидеть на войне самому, что поведали другие бывалые фронтовики. И вот как в конце концов выстроились в этой повести те грозные события далеких лет.