Бомбардировщики возвращались с боевого задания. Еще несколько минут полета — и они благополучно пересекли бы линию фронта.
Внезапно залпы вражеских зениток потрясли воздух. Один из самолетов судорожно вздрогнул, отделился от строя, стал терять высоту. За ним потянулся черный след. Потом густой дым словно окрасился кровью: брызнули языки пламени. С каждой секундой их становилось все больше, все жаднее они лизали обшивку машины.
Но бомбардировщик продолжал лететь. Видно, управляла им твердая рука. Лишь незадолго до того как самолет взорвался над притихшим лесом, летчик выбросился. Парашюта он долго не раскрывал. Только в самый последний момент над ним распустился и тут же туго натянулся шелковый зонт.
Избежать удара летчику не удалось: стукнулся о ствол дерева так, что в глазах надолго потемнело. А открыл их — увидел: он болтается в воздухе, парашют зацепился за ветви дерева. Летчик торопливо вынул из кожаного чехольчика финский нож, обрезал стропы, шлепнулся в густые заросли папоротника. При первом же порыве ветра слетел с дуба на землю и парашют.
Напряженно прислушиваясь к лесному шороху, летчик быстро скатал шелк, засыпал его прошлогодней листвой под густым кустом можжевельника. После этого извлек из внутреннего кармана свернутое треугольником письмо. Получил он его перед самым вылетом, когда пришел в штаб полка, чтобы сдать удостоверение личности, комсомольский билет, орденские книжки. Если попадется гитлеровцам в руки — письмо тоже вроде документа. Может, лучше уничтожить? Подумал-подумал — и бережно спрятал обратно.
— Черта с два дамся им, — проговорил он вслух и, стиснув в левой руке пистолет (правая беспомощно висела вдоль туловища), стал уходить от места вынужденного приземления.
Сначала продвигался довольно споро. Но постепенно ноги его начали заплетаться. Споткнулся, упал. Отдышавшись, перевернулся на спину, сел, внимательно осмотрелся. Крохотная полянка, окруженная стеной высоченных сосен. Между их кронами голубел лоскуток неба. Где-то по соседству лениво стучал дятел.
«Как в гробу…»
В другое время и при других обстоятельствах столь мрачное заключение едва ли было бы летчику приятно. А сейчас оно даже обрадовало. Раз вокруг ни одного подозрительного звука, значит, погони нет. Можно не торопясь хотя бы приблизительно, определить, где, в каком месте находится. Но и это потерпит. Прежде всего — перевязать раны.
Он положил на колени пистолет, вынул из кармана носовой платок, покачал головой. Им можно обернуть разве что палец. А у него сочилась кровь не только из руки — еще и из бедра. Тут даже не бинт, тут нужна целая простыня.
«Не вернуться ли к спрятанному парашюту?» — подумал летчик, но, чуточку помедлив, отрицательно качнул головой.
Сгоряча он успел пройти, наверное, немало. Оставалось одно: пустить в ход нательную рубашку. Так и сделал. Разодрал ее на полосы шириной с ладонь. Помогая себе зубами, сначала перетянул руку, пробитую осколком чуть выше локтя. Потом принялся за бедро…
Окончив перевязку, облегченно вздохнул, вытер пот рукавом комбинезона.
— Ну вот, теперь можно и сориентироваться… Ни карты, ни компаса у него не было, они сгорели в самолете вместе с планшетом. Повертел головой туда-сюда, памятуя, что деревья больше обрастают мхом на северной стороне, а ветви и листья у них гуще на южной. На южной же больше скапливается смолы, выше растет трава, располагаются муравьиные кучи. И еще один верный признак: на северной стороне кора деревьев, особенно лиственных, более шершавая…
— Все ясно, — подвел итог своим наблюдениям летчик. — За спиной у меня — запад, смотрю прямо на восток…
Хотел трогаться дальше, но подняться не смог. От раненого бедра по всему телу пошла столь жгучая боль, что перехватило дыхание.
— Выходит, все, конец? — спросил себя летчик.
Сам идти не может, а ждать помощи со стороны — наивно. Ведь он даже не знает толком, где находится. Почти от самого места бомбежки его преследовала стая «мессершмиттов», и все внимание было сосредоточено на том, чтобы отбиться от них, спасти машину. А когда истребители отстали, ожесточенную пальбу открыли зенитки, и он уже плохо что видел. В самолете бушевал пожар, дым выедал глаза. Правда, перед тем как выброситься из бомбардировщика, заметил внизу серебристую полосу. Ясно, река. А какая? Если судить по времени, проведенному в обратном полете, должен быть Западный Буг. А если нет? Но пусть будет Буг. От этого не легче. Идти-то не может.
Что же делать? Что делать? Только не хныкать. Не падать духом. Не можешь идти — ползи. Устанешь ползти — катись. Пусть за день преодолеешь десять километров, пять, один — все равно ты будешь ближе к своим.
И он полз — будто плыл по сухому. Выбросит перед собой здоровую руку, упрется локтем, приподнимет тело, подаст его вперед. Затем снова выбросит руку, снова продвинется на десяток сантиметров. Так сто, тысячу, бессчетное количество раз. Соленые струйки пота застилали глаза. Прерывистое, со свистом дыхание рвало грудь. Не переставая, била мелкая дрожь. А он полз, полз, полз…
Лишь далеко за полдень сделал первый привал. Распластавшись под старой осиной, неотрывно смотрел через ее поредевшую листву на далекое небо. И думал, думал… Верткая синичка безбоязненно села на ветку, до которой он мог бы дотянуться рукой. Дергая длинным хвостом, с любопытством рассматривала летчика.
— Что, подружка, не узнаешь?
Птичка от неожиданности подпрыгнула на ветке, улетела. Он проводил ее грустным взглядом, перевернулся на живот.
— Пора и мне…
Проверил, не выронил ли пистолет, и — в путь. Полз час, два, три… Сколько же километров осталось позади? И сколько еще впереди? Десять, двадцать, сто? — Все равно, — шептал, — все равно… К вечеру летчик не мог приподняться на локтях — силы иссякли. Чтобы продвинуться вперед, старался уцепиться за какой-нибудь куст и подтянуться к нему. Поэтому полянок избегал. На них он оказывался — как рыба на суше: бестолково бился на одном месте. Однако и там, где деревья росли слишком густо, было не легче. Раз, когда забрался в чащобу колючего ельника, вообще решил: все, его песенка спета, отсюда ему уже не выбраться. Буйные кроны переплелись настолько плотно, что по земле — совершенно мертвой, на ней не росла ни одна травинка, — разлилась непроницаемая зеленая мгла. Неподвижный воздух пропитал неправдоподобно густой и крепкий запах хвои. И летчик полз, ломая ногти о сухую землю, полз, прилагая отчаянные усилия, чтобы пробиться к чистому воздуху, к свету. Ослепленный спрессованным лесным мраком, стукнулся о шершавый ствол ели — аж в голове зазвенело. Потом угодил раненой рукой в нору какого-то зверька и едва не потерял сознание, но не задержался и на минуту, продолжал ползти. Боялся: если остановится передохнуть, то едва ли уже найдет в себе силы двинуться дальше. Правда, однажды мелькнула (и откуда только, черт побери, она взялась!) мысль: а зачем все эти потуги? Ну хорошо, выкарабкается из предательского ельника. А дальше что? Вместо необыкновенной, зеленой мглы — обыкновенная, черная. Или смерть от истощения, или, что в тысячу раз хуже, гитлеровский плен. Ведь он на территории, занятой врагом. Так не лучше ли не истязать себя напрасно, смириться, свернуться калачиком под каким-нибудь деревом и тихо ждать своего последнего часа?
Мысль до такой степени омерзительная, подлая, что, пытаясь заглушить ее, летчик натужно замычал, а затем яростно, исступленно рванулся вперед.
И он вырвался из ельника. Но как именно — представить толком не мог, ибо последние метры полз в забытьи. Долго не мог отдышаться. Когда наконец двинулся дальше, сразу почувствовал: изодранный комбинезон уже плохо защищает тело. Как-то, повернув голову назад, увидел легонько покачивающийся лопух. На нем пламенела капелька крови. Откуда она? Оглядел себя, увидел: на оголенном плече сочится свежая ранка. И таких ранок становилось все больше. И все чаще роняли они капельки крови на листья, на траву, на землю…
Ночь настигла его, совершенно обессиленного, под вековой сосной. Он сгреб в кучу сухую хвою, положил на нее голову и моментально уснул. Разбудили приглушенные расстоянием взрывы. Прислушался к ним, едва не вскрикнул от радости. Била артиллерия. Значит, линия фронта не так далеко. Если поднатужиться… Однако он насильно заставил себя сомкнуть глаза; надо было набраться сил. Уснул. Но теперь поминутно вздрагивал, судорожно хватался за пистолет, то скрипел зубами, то жалобно стонал и все время твердил:
— Пить… Пить…
В горле у него пересохло, казалось, вот-вот уже нечем будет дышать.
Наступил новый день. Летчик не сдвинулся с места, пока не взошло солнце. На цветах, на траве засветились голубоватыми огоньками капельки росы. И он стал охотиться за ними. Подползет к папоротнику или колокольчику, осторожно втянет в себя драгоценнейшую серебристую капельку. Но вот солнце поднялось высоко в зенит и даже в самых затененных местах само выпило росу. А у летчика во рту — по-прежнему сухо. Потому, наверное, есть ему вовсе не хотелось.
«А и захочу, — думал, — не беда. Без еды можно прожить и пять дней, и неделю. Главное — вода. Воды, воды…»
Нашел он воду в буйно заросшем сумрачном овраге. Еще издали заслышал ее веселый говорок. Это было такое великое счастье, что поверить в него сразу не мог. «Нет, нет, мерещится…» А сам — откуда только взялись силы! — стремительно ринулся в овраг. Ветки жестко хлестали по лицу. Он ни на что не обращал внимания. К воде, к воде!..
И вот — родник! Выбивался он из-под заросшего мхом огромного валуна. Летчик погрузил в воду все лицо. Но сколько, захлебываясь и задыхаясь, ни пил, ему казалось все мало. Лишь насильно заставил себя оторваться от родника.
Когда легкая зыбь на воде успокоилась, он увидел в ней свое отражение, изумился:
— И это ты и есть, Долгов? Ты?
На него смотрело чужое, незнакомое лицо. Лоб, исхлестанный царапинами, залит кровью. Брови опалены. Левый глаз затек…
«Теперь ясно, почему с таким пристрастием рассматривала меня птаха», — усмехнулся Долгов.
Внезапно позади раздался легкий шорох. Он насторожился, прислушался. Прошло немало времени, шорох не повторился. «Наверное, какой-нибудь зверь, может, сам сохатый шел на водопой. А может, и кабан? Ничего, кто бы ни был, подождут».
Долгов тщательно стер смоченным в воде носовым платком запекшуюся на лице кровь, вымыл руки, перевязал раны, на прощание окунул голову и пополз. Теперь, чудилось ему, он не остановится. Но только чудилось… Силы покинули его. И вот, казалось, он уже не в состоянии продвинуться и на метр.
— Как, — сказал он себе, — не доберусь даже до той вон ели? Да ведь тут самое большее десяток шагов. Смешно…
Ель осталась позади. Он перевел взгляд на куст шиповника, увешанный еще зелеными ягодами.
— Какая мне цена, если не дотянусь до него? Плюнуть и то можно дальше…
Так от дерева к дереву, от куста к кусту. К исходу дня выбрался на широкую поляну, усеянную белыми ромашками. Посредине поляны, словно зеленый парус в вспененных водах моря, грустно маячила изуродованная береза. С пожелтевшими, свернувшимися в трубочки листьями, ее макушка безжизненно лежала на земле. То ли молния срезала, то ли шальной снаряд угодил.
«Конечно, молния. Откуда может залететь сюда снаряд, хотя бы и шальной? — рассудил Долгов, припоминая, каким лихим маршем — за один месяц! — промчались по панской Польше гитлеровские завоеватели. — Такая глушь… Едва ли когда-нибудь и чем-нибудь напоминал тут человек о себе…»
Но настала очередная ночь, и Долгов понял: он здорово ошибался. Лес, оказывается, вовсе не был таким безобидным. На этот раз Долгов пристроился в нем на ночлег под разлапистым кленом, когда стало совсем темно. Однако уснуть никак не мог. Снова до спазм в горле хотелось пить. Беспокойно ворочался, нет-нет да вырывался непроизвольный стон. Успокоился далеко за полночь. Только было задремал — и сразу открыл глаза. В той стороне, откуда приполз под этот клен, хрустнули ветки. Выхватив из кобуры пистолет, стал всматриваться. И то ли ему показалось, то ли на самом деле при неверном свете луны среди редкого орешника различил расплывчато-смутный человеческий силуэт.
— Кто там?
Ответа не последовало. Повторил громче:
— Кто? Стрелять буду!
Силуэт оставался неподвижным, безмолвным.
«Какой-нибудь пень…»
Он уже хотел вложить пистолет в кобуру, как вдруг «пень» покачнулся, отодвинулся. Долгов выстрелил раз, второй, третий… Однако ни одна пуля, видно, не попала в цель. Сухие листья под ногами убегающего шелестели все дальше, тише. Вскоре заглохли совсем.
Не выпуская из рук пистолета, Долгов судорожно прижался спиной к стволу клена. Слух, зрение, нервы — все взвинчено, напряжено. Качнулась ветка на соседнем ясене — тотчас вцепился в нее взглядом. Шурша листвой, пробежал еж — тревожным стуком отозвалось сердце. Лишь с рассветом, когда стал различим каждый куст в отдельности, несколько успокоился: теперь незаметно к нему не подобраться.
Долгов прикинул расстояние до орешника, в котором обнаружил неизвестного. Всего полтора-два десятка метров.
— Странно… Не пристрелил меня… Был без оружия? Непонятно…
«Непонятно, — передразнил себя Долгов. — А если это был не враг? Может, наоборот, человек хотел мне добра, а я открыл дурацкую пальбу… Хотел добра? Тогда почему он не откликнулся?»
Сомнения — враг или друг? — развеялись сразу, едва Долгов обнаружил в орешнике шелковый лоскут, отодранный от парашюта, возможно, от того самого, что спрятал под кустом можжевельника. Незнакомец, видимо, нашел его, двинулся по следам. И был, значит, у него вполне определенный замысел: взять его, Долгова, только живым, Для этой цели и запасся шелковым лоскутом: связать пленника и гнать, как овцу…
— Как овцу, — болезненно передернул Долгов плечами, — как овцу. Но кому я нужен, кому?
Сколько раз ни задавал себе этот вопрос, ответа не находил. Какой-нибудь нечаянно оказавшийся в одиночке гитлеровец? Полицай из числа поляков? Или партизан, по ошибке принявший его, советского летчика, за немца? Ведь и такое возможно? Вполне!
Все оказалось бы гораздо проще, если бы Долгов хоть чуточку, хоть самую малость сумел рассмотреть своего противника. Но много ли увидишь в дремучем лесу при неверно-зыбком свете луны?
Надо уходить! Если преследовал враг, он может вернуться, и не один — с подмогой. Тогда… Ну не-ет! Есть еще тринадцать патронов. Пять в пистолете и восемь в запасной обойме. Тринадцать! Но и напрасно дразнить судьбу какой смысл? Скорее уходить. Туда. На восток. К своим!
И опять двинулся Долгов в путь. Опять завоевывал метр за метром, сантиметр за сантиметром. С тою лишь разницей, что теперь он то и дело оглядывался, напряженно прислушивался. И пистолет уже хранил не в кобуре, а за пазухой. Чтобы каждое мгновение был под рукой.