1

Три дня находился Антон в беспамятстве. И все эти дни его жизнь держалась на волоске, который грозился вот-вот оборваться. Но на четвертый день Антон взял да и открыл глаза. Был поздний вечер. Через разодранные осколками в нескольких местах дырки в огромную парусиновую палату медсанбата заглядывали крупные чистые звезды. Это первое, что он увидел. Потом скосил глаза. Кровати, кровати, кровати… С соседней послышался натужный, клокочущий голос, заглушивший и тяжелое дыхание других раненых, и стоны, и скрежет зубовный:

— Сестра, утку!

Кто-то просил судно, кто-то требовал немедленно сделать ему новую перевязку. А один все жаловался на нестерпимую боль в ноге, которой у него уже не было — ее ампутировали.

Второй раз Антон очнулся на окраине Тулы, в яблоневом саду, опять-таки в палате, только не медсанбата, а полевого госпиталя, и не вечером — ранним утром.

— Выходит, — спросил сам себя, — живем?

Чтобы убедиться, так ли действительно это, попытался приподняться. Перед глазами тотчас поплыли темные круги, завихрились все быстрее, быстрее и снова уволокли его в глухую бездну.

Окончательно пришел Антон в сознание — и больше уже не терял его — в санитарном поезде. Лежал он на нижней полке, головой к окну. Левая рука, замурованная в гипс, была приторочена бинтом к туловищу, правая нога, тоже в гипсе, подвешена к крючку, ввинченному в перегородку вагона. На груди и на животе — пластыри.

На соседней полке, легонько покачиваясь взад-вперед, сидел круглолицый усатый крепыш в нательной рубашке с пустыми рукавами.

— Ы-ы, — замычал Антон.

Крепыш сейчас же наклонился к нему, заговорщицки подмигнул:

— Оклемался? Христос воскрес! — и улыбнулся.

Антон облизал спекшиеся, соленые губы:

— Воистину…

— Еще бы не воистину! — живо подхватил сосед. — Тут от одних уколов отдашь богу душу. Какой уже день тебя шпигуют, шпигуют…

Разговаривать Антону было невмоготу, внутри что-то натягивалось, жгло, поэтому слова выдавливал медленно, с остановками.

— А… какой… день?..

— Сегодня? Четверг, братишка. Четверг, знаю точно.

— Нет… хотел… число…

— И число известно. Двадцать первое. Аккурат очко! — Голос у соседа бодрый, даже, пожалуй, жизнерадостный. Это при его руках-то, вернее, наоборот, при их отсутствии? — Ничего, — перехватив взгляд Антона, тряхнул он пустыми рукавами, — культяпки оставили, приедем на место, доктора косточки расщеплют, щупальца соорудят, ложку держать буду! — И опять взмахнул рукавами. — А в соседнем вон вагоне, там тяжелые…

— А мы… какие?.. — заинтересованно спросил Антон.

— Тоже тяжелые, братишка. Но есть похуже… В соседнем вагоне, говорю, одну сестричку везут. Так у нее и рук и ног нет…

О какой сестричке шла речь, Антон узнал гораздо позже, в госпитале, на концерте, посвященном Новому году. Сейчас же он прикрыл глаза и, сосредоточенный на том, чтобы не закричать от боли, раздирающей тело на кусочки, уже не слышал, о чем еще ему рассказывал словоохотливый сосед.

На десятые сутки санитарный поезд прибыл в Свердловск. Сначала раненых везли по его просторным улицам в машинах, затем переложили на носилки, на них и растаскивали по палатам госпиталя, оборудованного в многоэтажном из белого кирпича здании школы.

Антона поместили в палате на втором этаже. Его кололи, поили лекарствами, меняли повязки, весьма довольные тем, что вместе с бинтами отдирали от ран кусочки живого мяса: значит, телу омертвение не грозит, дело идет на поправку.

Антону досталась кровать у окна, занимающего почти всю фасадную стену. Когда ему стало полегче, он попросил молоденькую сестричку:

— Лена, приподними мне голову и подержи немножко, а?

Девушка согласно кивнула, обвила его шею тонкими, гибкими руками. Антон впился взглядом в окно. Госпиталь, оказалось, находился на берегу огромного пруда, в черте самого города. Далекий противоположный берег широкой водной глади, подернутой легкой рябью, окаймляли многоэтажные каменные здания, ближний — могучие раскидистые ветлы в буйном зеленом убранстве. Высоко в небе, точь-в-точь парусный корабль в пустынном океане, неторопливо плыло словно бы вытесанное из хрусталя одинокое облако, а под ним, в пронизанном солнечными лучами воздухе, купался коршун. Внезапно он сложил крылья, камнем пошел вниз — и через мгновение в его хищно загнутом клюве серебристым слитком сверкнула зазевавшаяся плотвичка.

— Спасибо, Лена.

Девушка бережно опустила голову Антона на подушку, заглянула ему в лицо, пораженная его выражением, быстро и легко, будто дуновение ветерка, коснулась горячими губами его губ, поспешно вышла из палаты.

2

В конце августа Антон получил от Ганагина объемистый пакет. В него было вложено одиннадцать писем: пять от матери, три от Тони, по одному от Киняева, Пети и самого Ганагина.

К тому времени Антон, как уверяла Лена, вел себя настоящим героем. Кроме ноги, уже во втором по счету гипсе (никак не срастались раздробленные кости), все раны (в том числе и на животе, вызывавшая первоначально у врачей особые опасения) затянулись. Ему принесли костыли, и он, оседлав их, сначала неуклюже прошелся по палате, затем, приноровившись, выбрался в коридор, а на другой день совершил путешествие аж к пруду. Здесь, у самого берега, купая в воде нижние ветки, рос старый осокорь. Антон опустился возле него на непомятую шелковистую траву, вытянул вперед негнущуюся ногу, положил по бокам костыли и, пожалуй, часа полтора, а то и больше сидел не шелохнувшись.

Раньше подобные стихи он заносил в свои самодельные блокнотики, теперь нашептывал просто так, для своего удовольствия, для того чтобы выплеснуть наружу захлестывающую его радость выздоровления.

Когда Лена принесла пакет с письмами, первым побуждением Антона было: вскрыть их немедленно. Но он пересилил себя, торопливо облачился в полосатую пижаму и — «скрип-скок, скрип-скок!» — полетел к осокорю. В палате — не прекращающаяся ни днем ни ночью возня: кого-то колют или перевязывают, кто-то стонет или бредит, кто-то мечется в жару. Какое уж тут чтение! К тому же несмотря на открытую форточку, воздух в палате тяжелый, спертый, пропитан неистребимым запахом карболки, йода, гноящихся ран. А тут, на берегу пруда, и тишина первозданная — никто не отвлекает, не мешает, и легкие распирает живительный озон.

Сначала торопливо, пропуская слова, а то и целые фразы, Антон прочитал письма подряд. Затем рассортировал их по числам. Первые два письма были от матери, причем одно написала 15 июня — вот сколько времени несла Антону полевая почта поздравление с его двадцатилетием! Во втором мать сообщала, что зимой Петя перешел работать в другой цех, на газовый аппарат, вырезает фигурные плиты для бронепоездов, норму меньше четырехсот процентов не дает, а в мае выполнил на пятьсот сорок. И у Генки дела идут нормально, хотя все равно надо бы надрать уши — слишком много курит, да еще вместе с Шакиркой вздумал удрать на фронт. Сняли их с поезда уже в Гусь-Хрустальном.

Киняев уместил свое письмо на одной стороне тетрадного листка, свернутого треугольником. Сообщал, что назначен командиром гаубичной батареи, спрашивал Антона: побывал в бою или пока нет? Заканчивал, по своему обыкновению, стихами.

Под стихами приписка:

«Это, Антоха, в память о майоре Петрове, о нашем чудесном комбате, забудем ли когда его? Он вырвался-таки на передовую, погиб под Воронежем».

Смерть Петрова, которого там, в училище, курсанты просто боготворили, потрясла, ошеломила Антона. Но и письма Тони, не приносившие раньше ничего, кроме радости, привели его в смятение. Антона на миг даже хлестнула дикая мысль, что писала Тоня не сама, что кто-то другой водил ее рукою. И дело было не в почерке — он оставался прежним: круглые, аккуратно подогнанные одна к одной буковки, — поразило Антона само содержание. Разумеется, и он и Тоня прежде тоже писали о своих чувствах, но сдержанно, робко, чаще намеками. А тут она словно бы вывернула себя наизнанку, перестала таиться и открыто, в полный голос заговорила о любви.

«Антоша, милый, родной!

Твои письма, твои письма… Я живу ими, я тоскую, когда в них грусть, когда «а вдруг?». Я даже не знаю, что со мной происходит тогда. Я почти фанатически верю в нашу встречу, в счастье ее. Я не представляю, что она может не состояться. Ни в коем случае, слышишь, Антошка, слышишь, мой долгожданный, никаких «вдруг»!

Мне хочется плакать оттого, что тебя нет вот здесь, рядом, в нашем общежитии. Я не могу жить без тебя, милый!

Ночь…

Может быть, я не отошлю тебе это письмо, может быть, утром, когда я буду трезво и спокойно рассуждать, скажу: «Нет, подожду». Но ты должен чувствовать на расстоянии всю мою любовь, всю мою нежность к тебе.

До завтра, мой хороший.

А знаешь, Антон, если мы с тобой не увидимся, то ради чего и ради кого мне жить?

Вчера написала «до завтра». Думала, сегодня будет от тебя письмо. Но его нет. И я не, отошлю свое. Почему нет писем? На сердце печаль. Мой любимый, мечта моя, почему ты молчишь?

Я больше не могу так ждать, не томи ты меня, ради бога. Я просто не знаю, ну что со мной творится. Под подушкой твои карточки, рядом, на стуле, твои письма.

Антошка, Антошка, ну когда же ты приедешь?

Нет, это что-то страшное. Понимаешь, не могу ни на чем сосредоточиться. Я не могу ждать так долго, ну, только одна встреча! Только! А потом можно ждать бесконечно.

И снова до завтра, родной.

…Сейчас на меня нашла такая тоска, что я не знаю, куда деваться, куда спрятаться от нее. А письмо мое к тебе — такая странная вещь. Я пишу, пишу и, мне кажется, никогда не отошлю. А сама ежечасно возвращаюсь к нему. Потому оно такое отрывистое.

Милый… Я люблю тебя, люблю твою душу хорошую.

Целую, целую, целую.

Последней по времени написания была весточка от Ганагина. Он единственный из тех, от кого пришли письма, знал о ранении Антона. С этого и начинал.

«Как ты там, старик, идет ли дело на поправку? Не торопись из госпиталя, подремонтируйся как следует, а то знаю я тебя!

Молодчина, что дал знать о себе, а то, понимаешь, всякое лезло в голову, сколько погибло! Габрухов, Назаров, Семейкин, Седых у тебя на глазах… Да, его орденом Отечественной войны посмертно наградили, а тебя — Красной Звездой. Поздравляю! Не беспокойся, и орлов твоих не обошли, Диденко с Бухариным по медали «За боевые заслуги» получили. Затосов же оказался сволочью. Ты об этом догадывался? Уговаривал Веру отправить его в тыл — с царапинкой-то! Из-за него, паскуды, калекой стала. Любила же, а тут такое. Метнулась на огневую, хотя там санинструкторы без нее обходились, — и под самые пули, под осколки. Посекло ее — живого места не осталось.

Мы сейчас на переформировании, в дремучем лесу, сюда и письма для тебя пришли, целая дюжина. Посылаю. И боевой привет от всех однополчан передаю. От Хибо, от Елизарова, он теперь вместо Тульмина, еще привет от Хилюкова, от Гайнуркина (командиром взвода стал) и от твоего тезки — Николая Кузьмича. Вот человек! Когда тебя ранило, а в пятую батарею надо было снарядов, без разрешения помчался. Я его, конечно, в оборот. «А деньги?» — спрашиваю. «В сейфе», — отвечает. «А сейф?» — «В штабе». Каков?

Выздоравливай. Сложно после лечения вернуться в свою часть. Но если тебе удастся, будем все рады.

Будь счастлив, старик!

3

Проклятая нога никак не заживала. Правда, гипс сняли, однако толку-то. С отвращением, с лютой яростью смотрел он на рану, сочащуюся желтоватой сукровицей.

— Чудачок, ах, чудачок! — говорила Лена, проворно накладывая свежую повязку. — Тебе же на ноге яму вырыли! Скажи спасибо, если выпишешься через полгода.

Слова девушки Антон неизменно принимал за розыгрыш, а потому серьезного значения им не придавал. Допускал, что лечиться придется, возможно, еще с месяц, ну, полтора — и уж ни в коем случае не дольше. Однако и Октябрьские праздники провел в госпитале, и на новогодний вечер в бывший актовый зал школы пришел, опираясь на тросточку, подаренную все той же милой и славной сестричкой Леной.

Вечер начался шефским концертом артистов Свердловска, а также других городов — тогда сюда, на Урал, были эвакуированы многие театральные коллективы страны. Первыми на сцене появились Людмила Лядова и Нина Пантелеева — имена уже достаточно известные. Молодые, звонкоголосые, они сразу завладели вниманием слушателей.

Антон вместе со всеми бил в ладоши, кричал «бис». И вот перед исполнением очередного номера, когда в зале установилась тишина, раздался вдруг женский пронзительный крик:

— Антон! Анто-о-он…

Все повернулись к проходу. А по нему, неспешно переставляя длинные ноги, шагал высокий парень с перевязанным горлом. Он нес кого-то, одетого в коричневую пижаму, — одно туловище.

Это была Вера.

4

В ту новогоднюю ночь Антон не спал. Трижды в палату заглядывала дежурная сестра — не видел; от двери, где лежал обгоревший танкист, доносился жалобный стон — не слышал. Все поглотила, заглушила, загородила Вера. Уже несколько часов миновало после встречи, а в нем не утихал ударивший под самое сердце ее крик, не мог он отделаться от видения и того, как парень с перевязанным горлом опускал Веру рядом с Антоном на поспешно освобожденный Леной стул: на вытянутых руках, словно манекен.

Ничего ужаснее не испытывал Антон в своей жизни, когда Вера ткнулась головой ему в грудь, зашептала, содрогаясь всем телом, давясь слезами:

— Антон… Анто-о-о…

И больше ни слова, будто разучилась говорить. Впрочем, зачем еще какие-то слова, она и в это, одно-единственное, повторяемое снова и снова, вместила все свое необъятное горе, и безысходное отчаяние, и жалобу, и мольбу:

— Анто-о-о…

Ему хотелось зажать уши, но руки были заняты: придерживал Веру, иначе со стула упала бы; хотелось в бешенстве закричать на артистов, чтобы немедленно прекратили музыку, — мешал ком в горле. И Вере в утешение тоже не мог произнести ни единой фразы. Да и найдутся ли такие слова утешения? Нет их, нет!

В середине концерта Вера вновь потянулась головой к Антону, обожгла еле слышным шепотом:

— Достань яду…

— Вера!

— Ради бога, Антон, ради бога! Как милостыни прошу, именем твоей матери заклинаю…

— Ве-ра!..

Он рывком поднял ее с сиденья, что есть мочи притиснул к себе и, сопровождаемый сотней настороженных глаз вмиг притихшего зала, двинулся к выходу. В дверях его нагнал парень с перевязанным горлом, прохрипел неприязненно, даже зло:

— Давай! Сам принес, сам и отнесу!

Антон послушно передал парню то, что осталось от былой Веры, натыкаясь, словно слепой, на стены длинного пустынного коридора, заковылял к своей палате, отчаянно припадая на раненую ногу. Едва свернул на лестничную площадку, чтобы с третьего этажа спуститься на второй, накатился далекий и глухой, словно из подземелья, голос:

— Антон, помоги! Помоги! Анто-о-о!..

И вот миновала ночь, наступило утро, а он все слышит этот голос и неотступно видит Веру, только не теперешнюю, а прежнюю — стройную, красивую, счастливую. Чаще всего счастливую, как, например, во время следования из Зареченска на фронт. Тогда на станциях, где менялись паровозные бригады, бойцы дружно выпрыгивали из вагонов и на какой-нибудь зеленой лужайке сейчас же затевали танцы. Доверчиво положив руки на плечи своего постоянного партнера Затосова, Вера самозабвенно кружилась с ним, едва касаясь сапожками земли. И даже издали было видно, как пылают ее щеки, какая неудержимо радостная улыбка светится на пухлых губах.

Давно ли все это было!

На исходе первой недели нового года от соседа, вернувшегося с перевязки из операционной, Антон узнал, что Вера скончалась. И опять, как тогда, на концерте, ему хотелось в бешенстве топать ногами, крушить все, что подвернется под руки. А еще хотелось плакать. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Оглушенный и потрясенный, повернулся на кровати вниз лицом, вцепился зубами в подушку…

Часа через полтора-два, сменившись с дежурства, в палату заскочила Лена: прежде чем отправиться домой, она непременно приходила попрощаться с Антоном. Присела на краешек табурета, пощекотала пальчиками за его слегка оттопыренными ушами:

— Проспишь все на свете, соня!

Он не откликнулся.

— Да ты правда спишь, что ли?

Снова молчание.

Обиженно шмыгнув носом, Лена ушла. В коридоре не затих еще топот ее каблучков, а от двери, где лежал обгоревший танкист, донеслось:

— Слушай, ты! Она к тебе всей душой, а ты!..

Антон лишь еще крепче вдавился лицом в подушку.

На следующее утро, не завтракая, он отправился к начальнику госпиталя. Просил и умолял, чтобы немедленно выписали, доказывал и угрожал, что, если не выпишут, уедет на фронт самовольно.

— Не могу, лейтенант, — холодно произнес начальник госпиталя. — На фронте нужны люди здоровые.

Антон мгновенно сник. В чисто прибранном, тепло натопленном кабинете ему стало неуютно и зябко.

— Разрешите, товарищ полковник, идти?

— Да!

Он понуро побрел к выходу, но возле двери внезапно остановился, повернулся кругом.

— Давит, товарищ полковник. Горит! — Приложил руку к сердцу: — Здесь!

Едва вышел в коридор, столкнулся с Леной. Она вспыхнула, одарила его радостной и одновременно виноватой улыбкой.

Не подозревая, что Лена караулила его специально, спросил:

— Ты чего?

Девушка грустно улыбнулась:

— Так…

Будь Антон в ином настроении, непременно догадался бы: нет, не так. Если голосом своим Лена еще была в состоянии управлять, то с глазами поделать ничего не могла: они ласкали, манили, обещали… И как знать, не откликнулся ли бы он на этот страстный зов?! Но сейчас Антон просто-напросто его не услышал, не заметил.

5

Из госпиталя он выписался в последних числах февраля, Конечно же, мечтал попасть на 1-й Белорусский фронт — там вел бои родной противотанковый полк, — но в отделе кадров Уральского военного округа, штаб которого находился здесь же, в Свердловске, его желания спрашивать не стали, отправили на 2-й Украинский фронт. Так это тоже было подарком судьбы, да еще каким! Ведь войска именно 2-го Украинского 26 марта вышли на реку Прут — государственную границу нашей страны. Бойцы обнимались, целовались, плакали от счастья. И Антон обнимался, и целовался, и бил из пистолета в воздух, и, надрывая голос, вместе со всеми кричал самозабвенно:

— Ур-р-р-ра-а-а!..

А вскоре снова оказался в госпитале — на сей раз в грудь, под правый сосок, угодила крупнокалиберная пуля.

— Повезло, что ранение сквозное, — проследив за тем, как Антона переложили с операционного стола на тележку, сказал хирург своим молчаливым ассистентам. — А то бы отвоевался парень. Пуля-то пропахала траншею…

Проснулся Антон после наркоза уже в палате. Увидев склоненную над собою пожилую сестру — щупала пульс, — что-то невнятно пробормотал. Слов сестра не поняла, но по губам догадалась: спрашивает, когда поднимется на ноги.

— Куда, милый, спешишь-то? На работу, что ли?

Антон утвердительно смежил веки, выдохнул с натугой:

— Ага…

Да, бои стали его работой. Не сам ее выбрал, фашисты навязали. Но коль уж навязали, старался делать как можно лучше.

Там, на Пруте, за несколько дней до ранения, приехавший из штаба фронта генерал для награждения отличившихся солдат и офицеров вручил Антону орден Красного Знамени.

Лечился Антон в Рузаевке. На фронт вернулся 4 мая. До окончания Великой Отечественной оставался год. За это время он был еще дважды ранен и раз контужен — в течение почти двух недель не видел, не слышал, заикался. Словом, контузия нешуточная. А он без госпиталя обошелся, да еще в свой, теперь уже гаубичный, полк вернулся. Случай редчайший!

А дело произошло на стыке осени и зимы в Праге — восточном предместье Варшавы. От старшего начальника поступил приказ: ночью выдвинуть батареи к Висле, а на рассвете ударить прямой наводкой по опорным пунктам противника на левом берегу реки. Приказ срочный, необычный — гаубицы на прямой наводке! — и Антон до утра без передышки трудился вместе с огневиками.

К себе в артснабжение, на улицу Гроховскую, возвращался, не чуя от усталости рук и ног, зато весьма довольный тем, что первая часть приказа — выдвинуться — выполнена как нельзя лучше, в успехе же второй части — подавить опорные пункты гитлеровцев — не сомневался. Слава богу, прошел с боями в полку от самого Ковеля, орлы-артиллеристы! Действительно, с задачей своей они справились отменно, только Антон этого уже не видел. Налетели, натужно завывая от тяжести подвешенных бомб, «юнкерсы». Едва Антон поравнялся с костелом, как недалеко от него разорвалась фугаска. Это было последнее, что он помнил…

Бежали день за днем — об Антоне ни слуху ни духу. Вот почему, когда он явился в полк, который по-прежнему находился в Праге, вызвал настоящий переполох. Оказывается, его занесли уже в список без вести пропавших.

— А ты — вот он! Вот! — возбужденно повторял командир полка, ухватившись обеими руками за плечи Антона и легонько потряхивая его. — Вот! Живой! И откуда ты? Прямо как с неба!

— Н-нет, — улыбался счастливый Антон, — из п-подземелья. Т-там, п-под костелом, кельи. Монашки п-подобрали и зат-тащили.

— Они и выходили?

— Они.

— Тогда надо за их здоровье. Гуров, — позвал ординарца подполковник, — сообрази-ка быстренько.

Пока ординарец вскрывал банку со свиной тушенкой да по алюминиевым кружкам разливал содержимое трофейной фляги, подполковник не выпускал из своих цепких рук Антона, словно опасался: вдруг исчезнет снова?

— Ну, начарт, за твое здоровье и, — подмигнул, — твоих монашек. А то, что мы посчитали тебя погибшим, — не обижайся. Это хорошая примета, значит, жить будешь долго. Поехали!

— П-поехали! — радостно откликнулся Антон.

Хотя конец войны был теперь уже близок, могло случиться еще всякое.

Оно и случилось.

Во второй половине января сорок пятого года, после освобождения Варшавы, полк, в котором воевал Антон, преследуя врага, покрывал в сутки по двадцать пять — тридцать километров. Но в районе населенного пункта Ясковице, приютившегося у подножия высокой куполообразной горы, фашистам удалось закрепиться. Разгорелся бой. День прошел, вот-вот и солнце должно было скрыться за горой, а канонада не утихала. Понимали гитлеровцы: отдадут Ясковице, — значит, откроют русским дорогу к Одеру. Сражались яростно. Особенно остервенело наседали на батарею капитана Пахомова, отрезав ее от остальных батарей полка.

Антон на машине со снарядами прорвался в батарею в тот момент, когда Пахомов тщетно ломал голову: кого выдвинуть в Ясковице для корректировки огня?

— Понимаешь, старшой, — Антона с полмесяца назад повысили в звании, — понимаешь, имеются сведения: немцы на моем участке утром поведут очередную контратаку. А у меня людей сегодня пощипали, не дай бог! Правда, радист есть — ефрейтор Гарин. Настоящий король эфира! Корректировщика же… Хоть сам иди. Контратаку надо сорвать любой ценой!

— А я?

Сперва Пахомов обрадовался, затем опять сник: как посмотрит на это командир полка? Может ведь шею намылить. Но может и похвалить, конечно, при условии, что с Антоном ничего не случится. Впрочем, чего гадать, иного-то выхода все равно нет…

6

Через полчаса разведчики двинулись к переднему краю. Впереди — Антон. У него автомат и бинокль. У Гарина тоже автомат, а кроме того, на спине рация. Не очень-то удобно ползти с ней по-пластунски, но не жалуется. Не впервые совершать ему подобную вылазку.

По запаху гари догадались: селение рядом. Присмотрелись внимательно — так и есть. А вскоре донеслись и обрывки чужой речи.

Антон наклонился к Гарину:

— Наблюдай, слушай. Я сейчас. Выберу подходящее место.

Бесшумно растворился в темноте, словно его и не было.

Вернулся не один. С ним — незнакомый человек в военной форме. Вооружен пистолетом. Но кобура не на левом боку, как носят гитлеровцы, а на правом. И на пилотке орел. Гарин догадался: поляк. Однако откуда он взялся? Как попал сюда? Антон коротко передал то, что успел узнать сам. Поляка зовут Томаш. Он капрал. Из пехотного полка 1-й Польской армии, который идет правее их гаубичного. Был с товарищами в тылу у гитлеровцев. Взяли ценного «языка». Но когда переправлялись обратно через реку, фашисты осветили их ракетами. Ударили из минометов. Все погибли. Ко дну пошел и «язык». Томаш остался один, раненный, но, к счастью, нетяжело. Кое-как выкарабкался на берег, залег в развалинах кирпичного дома. Там и наткнулся на него Антон…

Еще до того как встретиться с Томашем, Антон выбрал наблюдательный пункт — облюбовал ветряную мельницу на горе. Крыша у нее, правда, снесена снарядом, крылья изодраны осколками, да не беда, не муку молоть. Главное — потолок целый, надежный.

Забрались на чердак, разместились по разным углам. Гарин пристроился у слухового окошка, стал устанавливать связь с батареей. Следовало передать свои координаты. Томаш отыскал удобную щель: можно вести огонь, оставаясь для противника невидимым. Доволен был и Антон, он тоже устроился хорошо.

— Не мельница, товарищи, а крепость. В случае чего — обеспечена круговая оборона. И обзор — лучше не придумаешь, — сделал он вывод.

И не ошибся. Как только рассвело, местность открылась на много километров вокруг. Разведчики видели и слышали все, что делалось у противника. Вот донесся приглушенный расстоянием рокот двигателей. Антон поднес бинокль к глазам. К рощице, что темнела овальным пятном на зеленеющем поле, двигалась колонна бронетранспортеров. Замыкали ее бензовозы.

Не поворачивая головы, Антон немедленно распорядился:

— Передай…

Гарин еще ниже склонился над рацией. На батарею полетели координаты цели. В напряженной тишине томительного ожидания прошла минута, другая. Томаш, приникший к маленькому оконцу — щели у противоположной стены мельницы, прошептал:

— Чего они не стреляют?

— Сейчас, — ответил Гарин. — Наш комбат торопиться не любит, зато…

Тяжелый снаряд с коротким свистом разорвал воздух над разведчиками. И тотчас перед рощей взметнулось пламя разрыва.

— Передай, Сергей, перелет.

Второй снаряд ударил за рощей.

— Передавай: цель в вилке, переходить на поражение.

Дружные залпы батареи накрыли колонну в тот момент, когда она втянулась в редколесье. Сначала над ней завихрился один огромный огненный шар — прямое попадание в бензовоз, — потом другой…

Бестолково метались в багровом зареве черные фигуры фашистских солдат. Четырнадцать сгоревших бронетранспортеров насчитал Антон.

Томаш восхищенно приподнял большой палец.

Продолговатое лицо Гарина расплылось в улыбке.

— У нас, дорогой, так.

Продолжая наблюдение за местностью, Антон обнаружил в лощине за селом скопление пехоты. Она, видимо, укрылась здесь, готовясь к атаке. Не успела. Гарин передал координаты новой цели. И снова короткая пристрелка батареи, затем снова уничтожающий огонь.

Гитлеровцы поняли: стрельбу советской артиллерии корректирует разведчик, который скрывается где-то поблизости. Стали прочесывать передний край. Одна группа двинулась к мельнице. Когда вскарабкались на гору, Гарин положил напружинившуюся руку на автомат:

— Начнем, командир?

— Пусть подойдут вплотную.

Долго ждать не пришлось. Шли гитлеровцы быстро, видимо, не рассчитывали, что советские разведчики притаились именно на этой мельнице, под самым носом у них. Но все-таки решили обследовать ее для очистки совести.

Антон поудобнее прилег у бреши, взял на мушку гортанно кричавшего обер-лейтенанта, плавно нажал на спусковой крючок. Жарко полоснула огненная струя. Одновременно заговорил автомат Гарина. Томаш расстреливал фашистов из пистолета. Вот уже четверо их вместе с обер-лейтенантом ткнулись лицом в землю. Остальные залегли, открыли в ответ беспорядочную пальбу.

Вскоре к гитлеровцам прибыло подкрепление. Огонь стал плотнее. Фашисты окружили мельницу со всех сторон. А у советских разведчиков кончались патроны, они стали бить уже не очередями, а только одиночно. И гитлеровцы оживились.

Антон глубоко вздохнул:

— Сергей! Отдай автомат Томашу.

— А я?

— Вызывай батарею. Передай: мы окружены, просим огонь на себя.

— Есть, командир!

Гарин протянул автомат Томашу, предупредил:

— Смотри, брат, чтобы ни одна пуля даром…

Поляк понимающе кивнул и тут же пригвоздил долговязого гитлеровца, выдвинувшегося вперед.

— Хорошо, — одобрил Гарин, отползая к своему окну. Уже сам себе добавил: — А скоро будет еще лучше. Наш комбат торопиться не любит, зато…

Страшный грохот потряс мельницу. Едкий дым разорвавшихся снарядов обволок ее черной тучей. Оглохший Антон прохрипел:

— Передай: молодцы, цель накрыта. Пусть повторят залп!..

Еще более мощный удар, казалось, всколыхнул не только НП — всю гору. А разведчики уже не видели, что делается там, снаружи, не слышали ни жалобных стонов, ни злобных выкриков, ни истеричных проклятий.

…Лунной ночью в глубокой тишине, какая обычно устанавливается после ожесточенного боя, среди развалин мельницы послышались сдержанные голоса, глухое постукивание оружия. Это на гору поднялись артиллеристы, высланные капитаном Пахомовым. Сначала увидели Томаша. Бездыханный и уже застывший, распластав руки, лежал он на обгорелом бревне. Затем кровавый след привел их к Гарину. Он сидел у камня-валуна, привалившись к нему спиной. Торопливо припали к его груди: сердце молчало.

Нашли и Антона. Он лежал на спине, глаза его были открыты и смотрели в небо, словно в последние минуты жизни хотели навечно запечатлеть сияние далеких звезд…