Ни тогда, 12 июля сорок третьего года, ни впоследствии точно установить Антон не мог: сколько же времени на их участке фронта продолжалась артиллерийская подготовка? Одни утверждали, что двадцать пять минут, другие — дольше, гораздо дольше. А он лишь хорошо запомнил, что первые залпы громыхнули перед восходом солнца. Небо посветлело, раздвинулись дали полевые, и с поросшего чахлым кустарником отлогого холма, где находился НП Ганагина, открылись широкие пойменные луга, прорезанные извилистой рекой, за которой, по самому горизонту, тянулись занятые гитлеровцами главенствующие высоты. Антон знал, что первоочередная задача стрелкового полка — овладение как раз этими высотами. Поначалу ему задача представлялась весьма сложной — впереди река, хоть и изрядно пересохшая, сплошные минные поля, главное же, разумеется, — хорошо вооруженный противник.
Но теперь, при виде того, как наши пушкари и летчики крушат передний край фашистской обороны — сплошная стена вздыбленной земли, дыма и огня, — у Антона отпали всякие сомнения. Не просто трудно, а невозможно было представить, что после столь сокрушительного удара немцы сохранили еще способность оказать какое-либо сопротивление. Действительно, когда канонада наконец оборвалась, на вражеской стороне не улавливалось и малейших признаков жизни. Зато с нашей стороны, обтекая холм с НП Ганагина слева и справа, двинулись дотоле таившиеся в балке и перелеске тридцатьчетверки, окутанные сизоватым дымком, а за ними — нестройные цепочки пехотинцев. Вдруг головной танк неуклюже развернулся боком и застыл на месте. Антон недоуменно впился в него глазами: что случилось? А из танка уже начали выбиваться зловещие струйки дыма. Вскоре загорелась вторая тридцатьчетверка, там и сям появились вырванные из цепи бегущих стрелков неподвижные бугорки. И только тогда дошло до Антона: фашисты открыли ответный огонь. Сначала нестройный и почти неслышный, он нарастал с ужасающей быстротой, и вот уже заколыхался, утробно загудел воздух, и местность вокруг покрылась черными земляными султанами.
«Как же так? — непонимающе крутил головой Антон. — Как же?»
А снаряды с минами — их разрывы слились в сплошной гул — ложились все кучнее, все ближе. Начали надсадно рваться и бомбы — налетели «хейнкели», «юнкерсы». Одна из бомб угодила в реку, над нею взметнулся огромный столб воды и тотчас запламенел, подожженный пока еще невидимым солнцем.
Из блиндажа выглянул Ганагин:
— Красуешься? Марш вниз! Мальчишка!
Пристраиваясь рядом с телефонистом на пустой ящик из-под снарядов, Антон обиженно глянул на начальника штаба: чего он так? за что? А тот, наклонив голову, уже прильнул к стереотрубе, затем, видимо чувствуя на себе колючий взгляд Антона, не оборачиваясь, все так же зло выговорил:
— Храбрость не терпится показать? Еще успеешь, продемонстрируешь. — И резко изменившимся голосом: — Ого, поперли! На посмотри!
Насупленный и нахохленный Антон приложился глазом к окуляру, вздрогнул. Фашистские танки! Поводя стволами, будто принюхиваясь, они выползали из-за заречных высот и тут же деловито растекались по всему полю. До них было еще порядочно, однако благодаря оптическому прибору, сократившему расстояние в несколько раз, Антон отчетливо и ясно, словно на ладони, видел не только сами танки, но и облепивших броню автоматчиков в тускло поблескивающих касках.
— Налюбовался? — горячо дыхнул в ухо Антона Ганагин. — Вот так!
Он, видимо, хотел снова сам пристроиться к стереотрубе, но в блиндаже зазуммерило, и телефонист, откинувшись от аппарата, торопливо позвал:
— Товарищ капитан, Первый!
— Да, да, — отвечая на вопрос Хибо, закричал в трубку Ганагин, — да, вижу! Поперли!! Плохо слышно? Хорошо, говорю, вижу, прут вовсю! Да, наш черед, да!..
«Наш черед, — эхом отозвалось в Антоне, — наш черед», и сразу освободился от внутреннего оцепенения, которое сковало его после артиллерийской подготовки. После нее пошло все не так, как его учили, как показывали в кинофильмах, описывали во многих книгах: безудержной атаки не получилось — она захлебнулась; противник смят и деморализован не был — сам перешел в яростную контратаку. Подобное не укладывалось в голове. И в то же время Антон подспудно сознавал, что иначе и быть не могло. Иначе какой смысл в них, противотанкистах, здесь? Чтобы отсиживаться в своих окопчиках, не ввязываясь в дело? Абсурд! Раз выдвинуты на самый передний край, значит, нужны. Значит, просто еще не их черед. А теперь вот пришел. Пришел!
И сейчас в блиндаже, и когда выбирался из него наружу, своих боевых товарищей Антон не видел и видеть не мог — на совесть закопались, замаскировались, — но он знал, что они где-то здесь же, недалеко от холма, по левую и по правую сторону. А потому был твердо убежден, что не чьи-либо, а именно их пушки дружной скороговоркой вспороли ненадолго установившуюся было вслед за артподготовкой тишину. Правда, сюда, в блиндаж, выстрелы доносились приглушенно, тем не менее от все нарастающего грохота заныли барабанные перепонки. Впрочем, очень скоро Антон сообразил, что для сорокапяток это слишком — не та мощь, что к ним наверняка подключилась артиллерия более солидных калибров. И минометы, наверно, лупят. И вражеские танки, конечно, тоже не молчат.
Так оно в действительности и было. В бой вступили все огневые средства, сосредоточенные на этом участке фронта. Не осталась бездеятельной и авиация. Налетели размалеванные черными крестами самолеты, проутюжили наш передний край бомбами, полоснули из «эрликонов», Пошли на второй круг. С пронзительным звоном разрезая бездонную синь неба, тут их перехватили краснозвездные истребители, ударили из пулеметов. В воздухе мгновенно завязалась такая круговерть, что трудно было уследить, где советские самолеты, где немецкие, кто на кого наседает.
А здесь, на земле, уже настоящее пекло. Горели вражеские танки. Навсегда умолкли раздавленные ими наши пушки. Все гуще и гуще рвались снаряды с минами, били автоматы.
Ганагин к стереотрубе больше не подходил — беспрерывно зуммерил телефон. Начальник штаба принимал команды от Хибо, добавляя что-то свое, незамедлительно передавал их на огневые позиции, беззлобно матюкался с командиром саперов, черт знает как оказавшимся на одном проводе. Верхние пуговицы на гимнастерке у Ганагина отлетели, голос осел, прядь мягких волос прилипла к мокрому лбу, лицо стало суровым, жестким. А когда ему передали, что в четвертой батарее не осталось ни одного взводного — все вышли из строя, что ранен комбат-два лейтенант Подгорный, это лицо, всегда красивое и чистое, словно бы покрылось серым пеплом, окаменело. Оживилось оно снова и глаза потеплели вновь лишь после того, как наши отбили третью за утро танковую атаку противника.
— Шабаш! Теперь скоро не полезут. Не должны бы…
Слова начальника штаба телефонист воспринял по-своему просто и мудро. Косясь на аппарат, нащупал в темном углу блиндажа свой вещмешок, развязал петлю, достал черствую горбушку, отгрызая маленькие кусочки, жевал старательно, с аппетитом. Устало присаживаясь рядом с ним, начальник штаба с едва приметной улыбкой пожелал:
— Хлеб да соль, Ивашин.
— Спасибо, товарищ капитан, — спокойно и серьезно ответил телефонист, продолжая с прежней сосредоточенностью и без жадной торопливости терзать неподатливую горбушку.
Вдруг его челюсти задвигались с невероятной быстротой, потому что опять запищал телефон. Однако Ганагин, приподняв ладонь, дал знать Ивашину, чтобы тот не отрывался от своего дела, и сам склонился над аппаратом.
Звонил Хибо, И первый же вопрос: где начарт?
— Здесь. Позвать? Тебя, — протянул Антону трубку Ганагин.
Командир полка всегда-то вел разговор сухо, резко, а сейчас, по понятиям Антона, быть таким ему сам бог велел. Тем сильнее поразился он дружескому, хоть чуточку и насмешливому тону Хибо:
— Акклиматизируешься, Кузнецов? Не дрожат поджилки? Ничего, ничего, лиха беда — начало. Слушай-ка, у Габрухова разбило два орудия, вот беда. Может, что сделаешь? — И восхищенно: — А орлы-то какие, орлы! Наколошматили!..
— Есть! — радостно выпалил Антон. — Есть!
Наконец-то очередь дошла и до него. А то ведь стыд, позор! Люди воюют, гибнут, он же, как у Христа за пазухой, посиживает себе в этой крепости с потолком в три наката, которую разворотишь разве что бомбой, да и то если прямым попаданием.
Антон метнулся к выходу, но его придержал Ганагин, подробно растолковал, как лучше добраться до первой батареи. Сначала по траншее — она сразу за блиндажом — до ельника. За ельником метров на сто местность открытая — надо ползком, на рожон лезть нечего. Затем опять траншея, только другая, потом ходы сообщения. Огибая холм, они подходят вплотную к огневым позициям.
— Понял? — Ганагин притянул к себе Антона, потерся о его еще не знавшую бритвы щеку своей шершавой щекой: — Иди!
Предчувствовал ли Ганагин, что они больше не увидятся? Или прощался на всякий случай? Могло случиться всякое — день был сегодня такой. Поредел, ох как поредел полк, а до вечера еще далеко, еще времени у немцев предостаточно, чтобы и свежие людские резервы подтянуть, и боевой техникой пополниться, а затем снова ударить. Иного выхода у них и нет. На эту наступательную операцию сделали слишком большую ставку. Потому они и лезли напролом, не останавливаясь ни перед какими потерями. Лишь бы окружить и уничтожить наши войска на Курском выступе, вернуть утраченную за последние месяцы стратегическую инициативу.
Так обстояло дело. И с каждой противоборствующей стороны в боях принимали участие сотни тысяч стрелков и артиллеристов, танкистов и связистов, саперов, минометчиков… Что значил в подобной массе один человек? Капля в море. Песчинка на его берегу. И исчезнуть тому человеку бесследно совсем немудрено. Ганагин, сполна познавший почем на фронте фунт лиха, знал это. Антон тоже знал, но о смерти не думал. Он попросту не верил в нее. Ранение — еще туда-сюда, а смерть — нет! Слишком нелепо, слишком противоестественно!..
Антон спешил, а потому то и дело переключался на рысь. Задохнется — умерит шаг, отдышится — и снова бегом, бегом. Мысли его все о том же — о разбитых пушках, о Габрухове с Елизаровым. Как они? И как вообще батарейцы? Сколько их погибло? Коль уж разворотило пушки, то расчеты, конечно, и подавно погибли — не из металла.
Он хотел пробраться на НП Габрухова, а выскочил во второй взвод, к орудию Гайнуркина. И недоверчиво-изумленно стал озираться вокруг. Ему рисовались картины мрачнее некуда: бездыханные тела убитых, стон раненых, земля в лужицах застывшей крови. А оказалось, все живы. Подносчик снарядов в потемневшей от пота пилотке, нахлобученной на голову «по-наполеоновски», вытаскивал из ниши ящики с выстрелами. Заряжающий (его Антон знал: земляк, учитель географии), поплевывая на ладони, укреплял сошки станин. Наводчик возился у панорамы с прицелом. Рядом с ним и Гайнуркин.
— Где комбат?
Гайнуркин мельком глянул на Антона и молча махнул рукой куда-то в сторону. Но, видимо, сообразив, что вопрос ему задал не кто-нибудь, а сам начальник артиллерийско-технического снабжения полка, как бы извиняясь за неразговорчивость, озабоченно пояснил:
— Сейчас, товарищ лейтенант, фриц опять попрет. — Через щит орудия, прикрытого сверху маскировочной сетью, утыканной пучками вырванной с корнем травы, показал на занятые врагом высотки: — А комбат в первом взводе. — И совершенно иным тоном — откровенно завистливым: — Во-он, видите перед речкой танк догорает? Их работа. Подальше еще танк, уже сгорел, видите? Тоже их работа. — Обидчиво пожаловался: — А нас, товарищ лейтенант, танки не атаковали. Только танкетки да мотоциклисты.
— Еще пойдут и танки, Роман Сергеевич, — неожиданно для себя назвал Антон сержанта по имени-отчеству.
Где-то там — то ли в складках высоток, то ли за ними — все явственнее слышался рык фашистских моторов. Значит, вот-вот предпримут очередную атаку. И Антон заторопился в первый взвод. Бежал по узенькой траншее, низко пригнувшись.
Габрухов встретил своего друга так, словно не виделись бог знает сколько, — весь засветился. А ведь расстались они — и суток не прошло. Но Антон ни капельки не удивился: здесь, на передовой, время имеет свое измерение.
— Я думал, Валер, ты на наблюдательном, — первое, что пришло на ум, лишь бы побороть вызванное столь радостной встречей смущение, сказал Антон.
Габрухов не сумел, да, видимо, и не особенно пытался, скрыть снисходительную улыбку.
— Это, Антоха, в полковой и более солидной артиллерии, а у нас НП до первой вражеской атаки. Вот два орудия подбиты.
— Знаю. Потому и пришел.
— Акт составлять? — насмешливо осведомился Габрухов.
Антон зло сплюнул.
— Очень остроумно. До невозможности.
— Ну извини, братишка. А зачем?
— Гляну, может, что удастся.
— Навряд ли. Впрочем, посмотри, только живо, скоро начнется новый сабантуй. — Габрухов повернул голову через плечо, крикнул солдатам, которые, глухо позвякивая саперными лопатами, хлопотали у скрытого в высоком и густом бурьяне орудия: — Глубже, глубже вкапывайтесь — И снова Антону: — Видишь, сколько осталось от двух расчетов? И Елизарова полоснуло. Он как раз вон перевязывается в окопе. Уходить с огневой отказался.
— Куда, Валера, полоснуло?
Габрухов провел ладонью по левому боку — дескать, вот сюда — и, увлекая за собою Антона, зашагал к разбитым орудиям.
Немного погодя, воя от натуги — к нему были прицеплены гуськом обе пострадавшие пушки, — «виллис» пробирался по извилистой лесной дороге во второй эшелон полка. Вел машину смуглый, кучерявый, словоохотливый солдат. Он безумолчно что-то рассказывал сам, спрашивал Антона, нисколько не смущаясь и не обижаясь на то, что все его вопросы оставались без ответов.
Антона мучила мысль, что с пушками, вероятно, ничего не получится. Как их отремонтируешь, если у одной искорежило подъемный и поворотный механизмы, от щита тоже лишь воспоминания остались, у другой — противооткатные устройства распотрошены.
Но Диденко, бегло осмотрев отцепленные от «виллиса» возле «летучки» орудия, решительно отверг опасения своего начальника:
— Что-нибудь сделаем, товарищ техник-лейтенант. Только треба трохи помозговать.
Мозговал Диденко со старшим артиллерийским мастером сержантом Бухариным. Вполголоса обмениваясь короткими отрывистыми фразами, они обошли пушки, после чего Диденко спросил:
— Можно, товарищ техник-лейтенант, из двух одну? Разрешите?
— Получится — к медалям представлю! — ответил Антон обрадованно и одновременно несколько обескураженно, потому что сам не додумался до такого решения.
— Тогда, — скупо улыбнулся Бухарин, — считайте, они у нас в кармане.
…Через полтора часа по знакомой уже лесной дороге Антон мчался обратно на передовую. Изредка оглядывался на упруго подпрыгивающее на колдобинах орудие и все подгонял кучерявого водителя:
— Жми, приятель, жми!
Антон потерял счет времени. День раскручивался для него, словно сброшенная с крутой горы каменная глыба: чем ниже, тем стремительнее. Утром в блиндаже начальника штаба томился от вынужденного безделья. Но чем упорнее и ожесточеннее становился бой, тем больше находилось для него дела. Едва отвез Габрухову пушку, собранную из двух, от Ганагина поступил приказ: немедленно доставить в третью батарею противотанковые гранаты — свой запас там полностью израсходовали. Вслед за этим уже в пятую батарею потребовались осколочные снаряды. Только-только вернулся из пятой, к «летучке» подкатил свое орудие Гайнуркин.
— В казенник, товарищ лейтенант, угодил фашист, заклинило затвор. Выручайте.
Затвор безуспешно пытались открыть Диденко с Бухариным.
— Подождите, хлопцы, помогу! — крикнул Антон. И Гайнуркину: — Жми, сержант, обратно на батарею. Сколько мы еще провозимся, а ты можешь быть там нужен вот как! — Провел ребром ладони по горлу. — Жми! Отремонтируем — сам привезу!
Антон засучил рукава гимнастерки, вооружился молотком, отверткой, ключами, и через четверть часа его уже нельзя было отличить от рядового артмастера: волосы в бисеринках пота, лицо — в жирных масляных пятнах, на руках — багровые ссадины, одна из них кровоточила.
— Смазать бы чем, товарищ техник-лейтенант, — посоветовал Диденко, — а то заражение…
— Работай! — раздраженно процедил сквозь зубы Антон.
Злился он на все на свете. И на того гада фашиста, который так врезал в пушку, что еще неизвестно, удастся ли привести ее в порядок, и на Шишкова — угораздило в столь горячую пору оказаться по своей же дурости в госпитале. А еще Антон злился на Затосова. Утром, в самом начале боя, сюда, во второй эшелон полка, залетел шальной немецкий снаряд. Особо большой беды он не наделал — пострадал только один человек. Но этим человеком — надо же! — оказался как раз Затосов! Правда, военфельдшер Хилюков, перевязавший рану, заверил, что ничего опасного нет, осколок рассек на лбу лишь мягкую ткань, однако от этого не легче — человек-то вышел из строя. По рассказу того же Хилюкова, Вадим сидит сейчас в палатке медпункта и тихонечко постанывает. А он так нужен, из-за него ему, Антону, ровно белке в колесе, крутиться приходится. И, сознавая свою несправедливость — сам искал себе работу, сам рвался во все стороны, Затосов тут был совершенно ни при чем, — Антон злился еще пуще.
В конце концов он не выдержал. Наспех вытер перепачканные руки, побежал в медпункт. У входа в палатку встретился с Дежневой. Под глазами у нее — синие круги, губы поблекшие.
— Я, Вера, к Затосову. Как он? Не особенно серьезно? Войти можно?
Вера смотрела на Антона так, словно узнавала его медленно и трудно.
— Опоздал…
— В санбат отправили?
Уголки поблекших губ девушки растянулись, судорожно задергались длинные влажные ресницы. Она поспешно отвернулась, высморкалась, затем сердито, с вызовом спросила:
— Если с царапинами отправлять, кто воевать будет? — и тут же извинилась: — Ой, Антон, голова идет кругом, не сердись. Ушел он. К себе во взвод. Только что. Разминулись вы.
— Спасибо, Вера. Спасибо!
Если беда в одиночку не ходит, то и радость любит быть в компании. Надолго ли отлучился Антон, а пушку без него успели починить.
— Готовьте, товарищ техник-лейтенант, — состроил плутоватую рожицу Диденко, — по второй медали.
Бухарин все с той же, как и утром, скупой улыбкой поправил:
— Лучше уж сразу по ордену!
Мастера шутили, Антон же досадливо тер лоб: зачем отпустил Гайнуркина? Нет, то, что отпустил, — это правильно, в поредевших расчетах каждый человек сейчас позарез нужен, да, здесь никакой ошибки, а вот «виллис» надо было задержать, ибо на чем теперь тащить пушку на передовую? Малость поколебавшись, распорядился:
— Диденко, Бухарин, цепляйте к «летучке»! И кого-нибудь за Затосовым. Живо! Гафуров, в машину!
Когда прибежал Затосов, Антон уже сидел в кабине.
— Вадим, как ты? — Не дожидаясь ответа, сказал: — Останешься за меня. Водителя от полуторки со снарядами ни на шаг! Понял? И сам будь наготове. — С треском захлопнул дверцу: — Трогай, Абдулла!
Ехали на предельной скорости, на рытвины, кочки не обращали внимания. Впереди с новой силой разгорался бой — передышка кончилась. Чем ближе к огневым позициям, тем все отчетливее становилось уханье орудий, минометов, и вот уже слышно, как, захлебываясь в ярости, строчат автоматы, гулко щелкают карабины.
— Гони, Абдулла! Гони!..
Только выскочили из ельника, впереди, в считанных метрах, жахнул снаряд, и комья сухой земли диковинным фонтаном взметнулись в воздух. Не успела машина поравняться с еще дымящейся воронкой, снова разрыв — на сей раз уже сзади.
— Сворачивай! — заорал Антон. — Туда!
Гафуров обеими руками до отказа крутанул баранку, «летучка» заскрипела, застонала, угрожающе накренилась на одну сторону, однако же выровнялась, суматошно подпрыгивая, помчалась по невспаханному полю к лощине, примеченной Антоном еще утром. Лощина была не очень широкая, зато довольно глубокая, для глаз противника недоступная. Пользуясь этим обстоятельством, в ней сосредоточились наши пехотинцы, готовясь к очередной атаке. Естественно, вторжение в их владения чужой машины им не понравилось, потрясая над головой пистолетом, к ней подбежал с белесыми бровями и изуродованной сизым шрамом щекой пожилой старший лейтенант:
— Куда, в душу твою мать? Фрицев наводишь. Застрелю!
Антон выпрыгнул из кабины, показал взглядом на пушку.
— А-а, — сразу отошел старший лейтенант, тем не менее снова покрыл Антона матом. — Тогда другое дело. Куда ее?
Антон объяснил и просто так, на всякий случай, сказал!
— Может, поможете, товарищ старший лейтенант?
Тот неожиданно охотно согласился:
— А чего бы нет? — Крикнул: — Филюшкин! Младший лейтенант! Взвод сюда!
Боясь, как бы старший лейтенант не одумался и не отменил свое решение, Антон мигом отцепил от «летучки» орудие, его сейчас же облепили солдаты-пехотинцы, покатили по дну лощины в сторону огневых позиций. Катили с шутками, прибаутками, подначиваниями. Радовались: хоть пушчонка не ахти какая, а все наступать под ее прикрытием будет сподручнее.
Между тем огневая дуэль советских и немецких войск набрала полную силу. Все, что могло жечь, крушить, убивать, пустили противники в ход — пушки и танки, пулеметы и самолеты.
Мины немецкие падали особенно густо, и пехотный старший лейтенант, предварительно вывернув наизнанку печенку, селезенку, все потроха Гитлера, сказал Антону, который вместе с солдатами только что вернулся с огневой артиллеристов в лощину:
— Слышь, лейтенант, их козыри — «скрипачи» долбают. Ну шестиствольные минометы.
Желая показать, что он не такой уж и салага, как, по всему видать, считает его старшой, что тоже успел изрядно понюхать пороху, Антон ответил:
— А еще их окрестили «ишаками». Во, во, за этот истошный вопль.
Но старшему лейтенанту было уже не до «ишаков», или как их там. У него резко выступили скулы, под туго натянутой кожей возбужденно забились твердые комочки, глаза сияли. Недоумевая, что бы такое могло значить, Антон проследил за взглядом своего собеседника. Вон, оказывается, в чем дело! Левее ельника, на верхнюю кромку косогора, выскочили «катюши», с их ажурных ферм сейчас же сорвались эрэсы, и через какие-то секунды по всей передовой неприятеля покатились огненные валы.
— Ух, туды твою! — восхитился старший лейтенант. — Как боги! Филюшкин, Котрикадзе, приготовиться к атаке! — Торопливо сунул Антону сухую, горячую руку: — Бывай, лейтенант. Теперь немцу не до твоего драндулета.
Не успела «летучка» тронуться с места, сзади донесся угрожающий, умоляющий, ликующий — все это одновременно — гортанный голос:
— Впе-еред! За Родину, впере-е-ед!..
«Наверняка Котрикадзе», — решил Антон и высунулся из машины, чтоб взглянуть, как он выглядит, этот самый Котрикадзе. Но цепочка пехотинцев уже перемахнула через гребень лощины, и оттуда, из-за гребня, теперь накатывалось, нарастая, ожесточаясь:
— Ур-ра! Ур-р-р-а-а!..
Гафуров по-детски, трубочкой, вытянул губы:
— У-юй!
— Поехали, Абдулла!
Когда выбрались на дорогу, Антон велел сбавить скорость, стоя на подножке кабины и придерживаясь руками за открытую дверцу, оглядывал то место, где гитлеровские артиллеристы взяли машину в вилку и где, спасаясь от неминуемой беды, пришлось удирать в лощину. Гофрированные следы шин четко отпечатались на невспаханном поле, и было видно: там, где «летучка» свернула с дороги, сейчас зияла внушительная воронка, окаймленная комьями жирной, поблескивающей антрацитом земли.
Антон показал Гафурову на воронку, и губы солдата снова вытянулись в трубочку. Но если в первом случае, при атаке друзей-пехотинцев, его «у-юй» выражало неподдельное одобрение и восхищение, то теперь — столь же неподдельное удивление и радость, что вот так просто удалось увильнуть от верной смерти.
— Симатка был бы, товарищ лейтенант.
— Что, что?
Гафуров постучал костяшками пальцев о баранку:
— Ну яйцо чмок, чмок.
— А-а, — догадался и засмеялся Антон. — Пожалуй. Ладно, газуй.
Полевая дорога — ровная, накатанная, движения — никакого, и «летучка», обдуваемая встречным ветром, беспрепятственно летела вперед. Еще немножко — и она ворвалась бы в спасительную чащобу быстро надвигающегося леса. Но раздался сухой короткий треск, будто кто-то очень сильный и злой рывком разодрал кусок холста, с головы Антона сбило пилотку, а Гафуров мгновенно обмяк, навалился грудью на баранку. Шальной осколок от разорвавшейся невдалеке мины угодил ему в висок, и он не успел даже ахнуть. Значит, остановил машину не он, остановил Антон, хотя ни тогда, ни потом решительно не мог вспомнить, как это сделал. Но как бы то ни было, «летучка», надрывно взвизгнув тормозами, застыла на месте. Осторожно передвинув еще теплое тело Гафурова на свое место, Антон сел за руль, затем, не заботясь о том, что брюки его зальет кровью, положил голову Гафурова себе на колени, включил зажигание, нажал на стартер… И все это настолько неестественно спокойно, словно в обличье Антона действовал бездушный робот. На самом деле его душа надрывалась от боли.
К середине дня весь полк втянулся в бой, за исключением первого взвода второй батареи. И потому Антон несказанно удивился, когда со своего НП ему позвонил Ганагин и приказал немедля подбросить младшему лейтенанту Назарову бронебойных и подкалиберных снарядов. Как же так, не сделано ни единого выстрела — и снарядов? Да к тому же Назарову они, скорее всего, едва ли понадобятся. Его пушки были установлены в таком месте, где вражеским танкам, хоть тресни, не пройти. Слева, насколько хватало глаз, заросшие камышом болота — там и пехтуру-то засосет с головой. Справа — старая дубовая роща. Правда, вдоль грейдера, на полосе шириной метров на сто — сто пятьдесят, немцы для каких-то надобностей — то ли на дрова, то ли для блиндажей — деревья вырубили, но сделали это зимой, и остались высокие толстенные пни — что твои ежи. Весь расчет противника мог быть на сам грейдер, проложенный между дубравой и болотом. Однако у реки грейдер обрывался, ибо мост был разрушен, без моста же тут делать нечего — глубоко. Но вот, видимо, что-то такое там случилось или должно случиться, раз начальник штаба распорядился пополнить взвод боеприпасами.
Антон решил послать Затосова, хватит ему нянчится со своей царапиной, пора честь знать, за дело браться. Вероятно, Затосов и сам понимал это, потому что с подчеркнутой торопливостью зашагал к загруженной снарядами полуторке. Однако чем ближе подходил к машине, тем медленнее и неувереннее становились его шаги, затем начал покачиваться, будто пьяный. Даже издалека было видно, как суматошно дрожали его руки.
— Сто-ой! — закричал Антон, бросился к грузовику, отшвырнул в сторону Затосова, скомандовал водителю: — Трогай!
Сначала машина бежала уже через изрядно поднадоевший ельник, выскочив из него, взяла по опушке вправо, пересекла овраг, круто срезанные берега которого, словно лицо оспинами, были сплошь испещрены гнездами стрижей, потом покатилась по извилистой балке и, наконец, стала подниматься в горушку, на самой вершине ощетинившуюся густым подлеском. Здесь, у леска, и встретили грузовик артиллеристы взвода во главе с сержантом, похожим на Гафурова — то же смуглое скуластое лицо, тоже слегка раскосые и необыкновенно живые агатовые глаза.
— Татарин?
Сержант озадаченно глянул на Антона, затем на себя, на всякий случай поправил на голове пилотку, одернул под ремнем выгоревшую добела гимнастерку.
— Чуваш, товарищ лейтенант… Васильев. А вам зачем татарин? — Торопливо добавил: — Дальше, товарищ лейтенант, понесем сами.
— Машина не пройдет?
— Почему? Дорога есть, во-он. Демаскироваться нельзя.
— А-а… Где Назаров?
— Надо к нему? — Сержант стрельнул в Антона испытующим взглядом, тут же отвел его, крикнул одному из солдат, которые, вытянувшись цепочкой, уже перекидывали из рук в руки увесистые ящики: — Седых, ефрейтор Седых, проводи лейтенанта к командиру.
Кряжистый, широкогрудый, с дубленным всеми ветрами и вьюгами лицом, Седых наверняка успел разменять пятый десяток. Но походка по-таежному легкая и бесшумная.
— Иди, однако, сынок, за мной.
Не успел Антон сообразить, что же ему делать — отчитать ефрейтора за столь вопиющую вольность или махнуть рукой? — как Седых уже скрылся в кустах. Волей-неволей пришлось его догонять.
На выходе из подлеска Седых спрыгнул в глубокую, в полный профиль, траншею и через какую-нибудь минуту привел Антона к Назарову.
— Однако, командир, к вам. А я пошел.
Назаров проводил солдата огромными задумчиво-печальными глазами, затем поднял их на Антона.
— Насчет пушек поинтересоваться, начарт? — Показал в сторону дубовой рощи. — И комбат тоже там. Раненый он. Со взводом Семейкина.
Был Назаров тем самым Ванюшкой, для которого на каждом шагу камушки. Если в полку случалось какое-то ЧП, люди заранее знали: это в первом взводе второй батареи. Чья машина еще там, в Зареченске, при первом же выезде на боевые стрельбы врезалась в телеграфный столб так, что радиатор в лепешку? Чей «виллис» минувшей ночью разнесло вдребезги на противотанковой мине? Да все из того, из первого взвода второй батареи! Ну ладно, виновники всех этих ЧП рядовые. Но ведь сам командир тоже выкинул коленце, и еще какое!
Проводил он с личным составом перед началом боевых действий последнее занятие. Вдруг один солдат, его фамилию Назаров и запомнить не успел, ибо тот прибыл в батарею два дня назад, вот этот солдат во время перерыва небрежно пнул ногой колесо сорокапятки, презрительно скривил тонкие бледные губы.
— Рази ж пушка? Пикалка! По воробьям пулять. И то на пять сажен. Дальше-то хрен попадешь.
Солдаты насторожились, приумолкли. Ни слова не сказал и Назаров. Сначала не сказал. Потом хрипло, отрывисто распорядился:
— Сержант Васильев, построить всех! Выкатить орудие на бугор! Снаряд! Бронебойный!
С бугра, который до сей поры скрывал их от противника, солдаты увидели: за нейтральной полосой, чуть ли не у самого горизонта, взад-вперед сновало едва приметное рыжеватое пятнышко — то ли лиса мышкует, то ли гитлеровец обрыв провода ищет или, может, установку мин проверяет. Присмотрелись получше — гитлеровец. Но он же так далеко! Его и из снайперской-то винтовки, пожалуй, первой пулей не положишь, а лейтенант захотел из пушки, да еще не осколочным снарядом — бронебойным. Значит, должно быть прямое попадание!
Люди шеи вытянули, дыхание затаили. А когда хлестнул выстрел и фашист, опрокинувшись, застыл на месте — грянуло ликующее «ура».
По-другому отнесся к этой истории командир полка. Ведь если бы немцы успели засечь выдвинутое на бугор орудие, то могли запросто накрыть весь взвод. К счастью, такого не случилось, и потому от должности, как намеревался сделать сгоряча, Назарова не отстранил. Однако был по отношению к нему постоянно настороже, следил за каждым его шагом: как бы не прославился еще какой-нибудь «художественной самодеятельностью». Словом, и до того-то весьма шаткое доверие к незадачливому командиру взвода стало еще более зыбким. Поэтому, когда артиллеристы двинулись на огневые позиции, Назарову отвели наименее опасный, как донесла разведка, наименее ответственный участок.
Но бой есть бой, и предугадать весь его ход не каждому дано. Разумеется, опытный, умный, думающий командир взвесит, рассчитает все заранее, и не противник, а он противнику навяжет свою волю и будет действовать так, как ему выгоднее, удобнее, что в конце концов и обеспечит успех. Однако, четко уяснив заблаговременно общую картину боя, предвидеть все его детали, которым счета нет, не в состоянии и такой командир. И тут очень многое зависит от его способности своевременно внести необходимые коррективы.
В том, что Хибо неспроста распорядился подбросить в первый взвод второй батареи бронебойных и подкалиберных снарядов, сомнений не было. Но вот чем при этом он руководствовался — Антон уразуметь никак не мог. Сколько ни всматривался в передний край противника, поводя из стороны в сторону бинокль, ничего особенно подозрительного не замечал. На левом и на правом флангах по-прежнему шел бой: содрогаясь, глухо стонала и охала земля, будто ее колотили гигантскими цепами. Здесь же — тихо, безмятежно. Однако что-то ведь назревало, что-то все-таки должно было произойти, раз и лучший вот в полку расчет Гайнуркина по приказу Хибо подтянулся ближе к Назарову, и начальник штаба все чаще, все тревожнее запрашивал:
— Как у вас там?
Назаров выхватывал из потной руки телефониста трубку:
— Нормально, товарищ Второй.
Верно, нормально. Тогда в чем же, черт возьми, дело!
— А, Олег?
Огромные глаза Назарова, в которых выражение постоянной доброты и легкой грусти сейчас было притушено лихорадочным блеском, задумчиво остановились на Антоне. И так же задумчиво, неторопливо ответил:
— Ни там, ни там фрицы не прорвались. А сами по морде получили. Теперь, выходит, попробуют здесь…
Шаркая крутыми плечами по стенкам окопа, Антон быстро зашагал к лесочку. Пора было возвращаться в свой второй эшелон.
Он уже был в конце хода сообщения и приготовился выпрыгнуть из него, когда услышал сзади пронзительный голос Назарова:
— Во-оздух! Ложи-и-и-сь!
Ясно, предупреждал Назаров об опасности своих, но Антон тоже послушно присел на корточки. И тут же подумал: а зачем? Траншея-то ему с головой. Да и других противотанкистов фашистские стервятники черта с два увидят. Так закопались, замаскировались — лучше, наверное, не бывает. И когда успели? Ведь в их распоряжении была единственная ночь и та неполная. Но вот смогли. Сколько временной, Антон, пробыл на огневой позиции? Минут пять, не меньше. Успел вдоволь налюбоваться работой артиллеристов. Пройдешь с пушками рядом — не сразу заметишь.
«А как полуторка?» — спохватился Антон и, вспомнив, что грузовик надежно прикрыт сверху кронами деревьев, успокоился, поднялся на ноги. Стремительно нарастал рев вражеских самолетов. Они выметнулись оттуда, из-за высоток, и, устремясь в пике, посыпали на наши траншеи бомбы, ударили из пушек, резанули пулеметными очередями. И сейчас же между ними, выше, ниже, закудрявились облачка зенитных снарядов. Одно такое облачко вспыхнуло перед носом ведущего «фоккера», он задымил, перевернулся через спину, все ниже наклоняясь к земле, потянул обратно, в свою сторону. Передовая на несколько мгновений притихла. Люди следили: дотянет? не дотянет? Прочертив небо дегтярным шлейфом, самолет врезался в высотку. Грохнул взрыв, вслед за которым всплеснулся багрово-сизый шар.
Все чаще и четче пробивались выстрелы сорокапяток и семидесятишестимиллиметровок, все дружнее щелкали петеэры, а вскоре пошли в ход и противотанковые гранаты. Значит, немецкие танки к нашим передовым позициям подошли вплотную. Отсюда, правда, их не видно, но по нарастающему рокоту моторов догадаться не трудно.
— Второй, — позвал телефонист Назарова.
Едва Назаров приложил трубку к уху, как не только услышал возбужденный голос Ганагина, но, казалось, ощутил его горячее, прерывистое дыхание.
— К вам повернули! К вам повернули!
— Понял!
Назаров стремглав вылетел из окопа.
— Взво-од!..
И получилось так, словно его услышал и, не дожидаясь исполнительной команды «Огонь», ударил по немцам командир второго взвода младший лейтенант Семейкин. Во всяком случае, справа, возле дубовой рощи, жахнул сдвоенный выстрел. Кто там мог быть? Конечно же, Семейкин, больше некому. Выходит, заключил Назаров, гитлеровцы обошли рощу. И если Семейкин их не остановит, вскоре пожалуют сюда.
— Ну, гады, ну!.. — пробормотал Назаров.
Через две-три минуты повела огонь и пушка Гайнуркина, на левом фланге, а вот и прямо перед собой Назаров увидел танки. Это было так неожиданно! Ведь он неотрывно вел наблюдение — ничего, и вдруг словно из-под земли выросли и, выплевывая из выхлопных труб сизую гарь, рванулись по грейдеру к разрушенному мосту.
— За щиты! — крикнул Назаров. — За щиты! Без команды не стрелять! — Показал подбежавшему Антону на танки: — Эк наяривают! Легкие, потому и шустрые. В разведку прут. — И снова расчетам: — Подпускать! Ближе подпускать!..
А следом за легкими пятнистыми танками к реке уже мчались четыре средних и два тяжелых — оба «тигры». Замыкало их на некотором отдалении штурмовое самоходное орудие. Размалеванное пестрыми камуфляжными полосами, оно смахивало на невиданного брюхатого зверя, для которого сорокапятка — что мошка для воробья. Шарахнет — мокрого места не останется.
Еще несколько секунд назад Назарову было все предельно ясно: сначала ударит по головным и закупорит таким образом дорогу для остальных танков. Они волей-неволей остановятся — а тут уж не зевай, шпарь по ним беглым огнем — или попятятся назад, потому что не дураки же сползать с грейдера: слева — болото, справа — частокол дубовых пней. Но теперь при появлении штурмового орудия заколебался: как быть? Нет, в расчетах своих он не сомневался, на таком расстоянии не промажут. К тому же и танки легкие, зачадят как миленькие. Только бой на этом может и закончиться. Самоходка своего шанса не упустит, засечет пушки — и крышка. Калибр у ее орудия — о-ей! Следовательно, сначала надо по ней. Тем более что пока не в лоб идет. Воспользоваться тем, что борт под огонь подставила. А потом уж по легким. Они не так страшны, даже если и через реку перемахнуть успеют.
— По самоходке! — скомандовал Назаров. Боясь, что расчеты могут его не понять, повторил: — По замыкающей самоходке! Первому, второму — по самоходке! Бронебойными!.. — И застыл с поднятой рукой. И ничего уже не слышал — все заглушали пронзительные толчки крови в висках, — и ничего не видел, кроме штурмового орудия с неправдоподобно длинным, грозно покачивающимся из стороны в сторону стволом. Ну давай ближе, гад, давай! Еще, еще. Так, теперь можно. Срывая голос, Назаров рубанул рукой воздух: — Огонь!
Самоходка дернулась вперед, подалась назад, стала разворачиваться — и вдруг на ее месте вырос багрово-бурый столб, его тотчас поглотили вихрящиеся клубы черного дыма, и над рекой, над дубравой, над огневыми позициями противотанкистов протяжно рыкнул громовой раскат.
— Есть! — донесся от второго орудия ликующий голос младшего сержанта Васильева. — Есть! Гото-ов!..
И другие солдаты кричали, а вместе с ними и Антон. Хотя к стрельбе по самоходке никакого отношения он не имел, его распирала гордость, и он метнул глаза сначала в сторону пушек Семейкина, затем — Гайнуркина: мы, дескать, вот как, а вы? И его захлестнула волна радости: перед огневой позицией Гайнуркина тоже чадил подбитый танк, а там, где находился скрытый вздыбленным пригорком взвод Семейкина, в чистое безоблачное небо тянулось сразу пять или шесть дымовых столбов. То разрывая на клочки, то опять сбивая, ветер гнал их к занятым противником высоткам. Впрочем, Антон этого уже не видел. Вероятно, выполняя команду по рации, средние и тяжелые танки на грейдере враз остановились, потянулись длинными стволами своих пушек к пушкам Назарова, сверкнули короткими молниями. Вторым или третьим снарядом они накрыли расчет Васильева.
С этого момента для Антона началась как бы вторая жизнь, ничем не похожая на ту, какая была раньше, и на ту, какою он представлял себе ее в будущем. В голове все смешалось, перепуталось, а главное — упростилось до невероятности: ни прежних досужих размышлений, как поведет себя в бою, ни загадывания — ранит его все-таки или обойдется? — ни каких-либо других отвлекающих мыслей.
И он уже не помнил, потому что все дальнейшее происходило словно в чаду, решительно не помнил, как оказался возле орудия Васильева. Сам ли побежал, Назаров ли попросил или кликнул Седых — единственно уцелевший в расчете боец.
В тот самый миг, когда Антон подбежал к орудию, Седых, прильнув к окуляру прицела, выстрелил. Ствол резко откатился назад и незамедлительно вернулся в первоначальное положение. А Седых выглянул поверх обезображенного рваными дырами и глубокими вмятинами щита, проговорил удовлетворенно:
— Однако хор-рош!
Подбил он головной легкий танк, который под прикрытием мощного огня своих тяжелых и средних собратьев успел подкатить к разрушенному мосту. Очевидно, ему было приказано разведать брод. Но вот — горел, не дотянувшись до воды. И не только горел — загородил собой дорогу остальным танкам. За это-то и хвалил его бывший потомственный сибирский охотник, а ныне наводчик сорокапятимиллиметровки ефрейтор Кузьма Иванович Седых.
Антону Седых обрадовался — по глазам было видно, — удивиться же не удивился, вроде бы иначе и быть не могло. И то, что Антон уже держал в руках наготове снаряд, тоже воспринял как дело вполне закономерное.
— Давай, сынок, заряжай!
Когда из казенника со звоном вылетела еще дымящаяся гильза, Антон быстро и ловко загнал в канал ствола другой снаряд.
И все чаще, все азартнее кричал сибиряк:
— Давай! Давай!
Над щитом, чтобы полюбоваться своей работой, больше не высовывался, назад не оглядывался: дорожил долями секунд. Теперь все зависело от того, кто кого упредит. Упредит — останется, замешкается — поминай как звали. Вообще-то по логике вещей верх должен был взять противник, ибо численный перевес имел он подавляющий: дюжина стволов против двух. Но вопреки пословице, утверждающей, что один в поле — не воин, на фронте успех дела нередко решает не количество — качество. А оно было на стороне младшего лейтенанта Назарова, заменившего убитого наводчика, на стороне ефрейтора Седых. Когда вслед за легким танком Седых подбил средний, пытавшийся боком-боком по левому скосу грейдера пробиться к реке, Антон закричал:
— Так его! Молодец!
Наводчик ответил без похвальбы, со спокойным достоинством:
— Белку бил в глаз, однако.
И все же артиллеристам пришлось бы очень туго, если бы кроме умения добрую службу не сослужило им еще везение. Лишь первые выстрелы гитлеровцы произвели прицельно, затем били больше наугад, ослепленные своими же горящими танками: от них по грейдеру расползались лохматые космы дыма. Разумеется, в равной степени дым мог помешать и Назарову с Седых, но их пушки находились на холме, и оттуда, сверху, четко вырисовывались пятнисто-полосатые коробки вражеских машин.
— Давай!
Тугой удар воздуха. Клацанье затвора. Звон пустой гильзы.
— Давай!
После нескольких выстрелов бронебойными и подкалиберными снарядами Седых требовал:
— Осколочный!
Это значило: по пехоте. Еще в начало боя, горохом посыпавшись с танков, она залегла по правую сторону дороги за дубовыми пеньками. Однако долго нежиться начальство ей не позволяло, через каждые три-четыре минуты поднимало на ноги, пытаясь организовать очередную атаку. Тогда-то Седых и просил у Антона осколочный снаряд. И осколочным же, загоняя гитлеровцев снова за пеньки, бил Назаров.
Над рекой, над болотом, над дубовой рощей ползли уже не разрозненные космы дыма, который изрыгали горящие фашистские танки, дым спрессовался в одну черную тучу, и она, тяжело переваливаясь, зловещим пологом накрыла землю, где все урчало, ревело, стонало, и гудело, и скрежетало, и рвалось.
А Назаров и Седых продолжали свой неравный поединок с танками на грейдере. Легкие и средние подожгли все, «тигры» же оставались целыми и, по-видимому, невредимыми, потому что не переставая выплевывали снаряды. Земля вокруг сорокапяток была вспахана и перепахана, не успевала остыть одна воронка, как начинала куриться другая, от пороховой гари в горле першило, кололо, щипало, будто его немилосердно драли наждаком.
— Врешь, — хрипел Назаров, снова и снова нажимая на спуск, — вре-ешь!..
Уже теряя сознание, он увидел в прицел, как «тигр», тот, что находился поближе, окутавшись темным облаком, решительно рванулся вперед. Расчищая себе путь, он без видимого усилия, словно играючи, раскидывал с грейдера безжизненные легкие танки по кюветам, а головной, догоравший у разрушенного моста, швырнул в реку. В воздух вздыбился водяной фонтан. Когда он осел, Седых, этот спокойный, уравновешенный, невозмутимый Седых, едва не завопил от радости, ибо «тигр» подставил свой крутой бок. Еще не веря столь долгожданной удаче, влепил в него подкалиберным. В тот же миг таким же снарядом ударил и Назаров. Из-под башни машины брызнули пунцовые язычки, и там начали, сотрясая танк, рваться боеприпасы.
— Хор-рош! — одобрил Седых и попросил осколочный, чтобы, если откинется люк, сразу накрыть вражьих танкистов, не дать им, ровно тараканам, прыснуть во все стороны.
Яшин с осколочными снарядами лежал тут же, возле орудия, — Антон притащил его заблаговременно, — и надо было только нагнуться. Но рядом, как раз где стоял Седых, вспучился уродливый горб земли. Взрывная волна крутанула Антона в воздухе, выкинула с огневой. Он мгновенно вскочил и, так как правая нога, перебитая пониже колена, не слушалась, поскакал к орудию на одной, на левой.
— Седых! Отец!..
Седых не было. На дне смрадной воронки тлели лишь лоскуты то ли гимнастерки, то ли брюк…
Антон отрешенно опустился на станину, стал перетягивать раненую ногу. Индивидуальный пакет в горячке боя он где-то потерял, пустил в ход нательную рубашку. Затягивая узел, услышал какой-то особенный, дотоле незнакомый ему рев. Вцепившись руками в щит, поднялся на здоровую ногу и сразу увидел самоходку. Покачивая длинным стволом, таким длинным, что казалось, он через миг дотянется до огневой, самоходка шла прямо на сорокапятку. Как она здесь оказалась? Где сумела проскочить? Воспользовалась тем, что истребители целиком были заняты поединком с танками на грейдере, и прокралась вдоль опушки дубовой рощи? Как бы там ни было, а она тут, все ближе, ближе. И не стреляет. Значит, хочет просто раздавить пушку. Нет, видимо, экипаж заметил, что кто-то возится возле нее, шарахнул. Снаряд разорвался между колесами, перед щитом. Щит полностью разворотило, панораму с прицелом срезало под основание. Антона снова бросило на землю. Но он быстро вскочил, цокнул затвором, крутанул поворотный механизм и через канал ствола уперся взглядом в надвигающуюся самоходку.
Выстрела своего (ударил он бронебойным) Антон не слышал, но что попал — не сомневался. Да толку-то! Самоходка продолжала двигаться. Опять выцелив врага через ствол, Антон вогнал в казенник подкалиберный, затем снова бронебойный. Самоходка шла.
«Все! — спокойно и даже равнодушно пронеслось в голове Антона. — Выстрелить больше не успею. Конец».
А самоходка взяла и остановилась. Рядышком остановилась.
Внезапно она судорожно встряхнулась, в ее чреве полыхнуло ослепительное зарево и раздался взрыв.
Оглушенный, обессиленный Антон упал на землю. Падая, стукнулся головой о казенник, но боли не почувствовал — секундой раньше потерял сознание.
Очнулся от удушья: рот был полон крови. Выплюнул темно-бордовый сгусток, мучительно трудно стал соображать: что с ним? где он? сколько времени пролежал неподвижно? и почему темно в глазах — ослеп? и артиллерийскую канонаду еле слышит — оглох?
Глаза у него были в порядке, просто холм, на котором распластался навзничь, окутали пепельные сумерки. И уши тоже были не виноваты, а дело в том, что наши войска смяли оборону гитлеровцев и, пока он находился в беспамятстве, успели уйти далеко вперед.
Следовало дать знать о себе. Набрался сил, закричал:
— Э-ей! Сюда, сюда!
Думал, голос его достаточно громок, в действительности же выдавил едва уловимый хрип. И подняться не мог. Левая рука — словно ватная, непослушная. Пальцы правой занемели. Все-таки он кое-как разжал их, ломая ногти, царапал стальную станину. Потом рука беспомощно упала на землю. Земля оказалась мокрой и липкой. Забеспокоился: «Кровь… Остановить бы… А то будет поздно…»
Позвал жалобно, беззвучно:
— Тоня!.. Тоня!..
Губы задрожали от обиды: молчит Тоня, не откликается. Почему? Она же должна слышать, должна! Не слышит… Или боится крови? Мысли его, то и дело затуманиваясь и вновь проясняясь, метались в горячечном бреду, непостижимым образом перескакивая с одного на другое, путаясь, смещаясь в пространстве и во времени. Желаемое воспринимал за действительность, то, что было когда-то, еще в детстве, представлялось сиюминутным, и, наоборот, сегодняшний день отодвинулся в бесконечное далекое, даже нереальное, потому что если и вправду был этот день, то как он остался живым? Да только остался ли… Кровь из ран продолжает сочиться, а он один, вокруг ни души, звезд же на небе все больше, значит — ночь. Скорее всего, последняя ночь… Снова, будто не на себя, а на другого, прикрикнул:
— Спокойно! Спокойно… — и застонал. От нечеловеческой боли, от чрезмерного напряжения.
Надо взять себя в руки, привести в порядок мысли, которые, подобно стае вспугнутых воробьев, прыскали во все стороны, и собрать их вместе никак не удавалось, пока не сообразил: он гонится слишком за многим, пытается охватить всю свою жизнь, проследить ее день за днем, что в теперешнем его состоянии исключено. Разумнее сосредоточиться на чем-то одном, самом значительном, самом важном. Однако это тоже не просто. Мало ли в его жизни было поворотных вех? И опять суматошное мельтешение разрозненных мыслей. А затем его будто ударило электрическим током — с такой пронзительной четкостью понял, что самое важное и значительное в его жизни — это как раз сегодняшний день! Все годы шел к нему, как к своему главному экзамену, главному испытанию. Теперь следовало выяснить: выдержал ли? Во что бы то ни стало успеть выяснить. Но ох как трудно! Все ниже опускается небо, и меркнут звезды, все сильнее давит грудь. Невыносимо давит! Дышать нечем! Господи, дышать! Дышать… дышать… дышать… Он снова потерял сознание.