1

Рассредоточился полк в березовой роще, в стороне от населенных пунктов. Была роща не очень широкой, зато вдоль вытянулась далеко-далеко, причем где-то, примерно в полукилометре, начинался в ней овраг, что было очень на руку Антону. С помощью выделенных из батарей огневиков специалисты службы артснабжения в крутых берегах оврага выкопали две глубокие ниши, в одной из которых уложили штабелями ящики с боеприпасами, в другую вкатили бочки с горюче-смазочными материалами. Сверху ниши замаскировали зелеными ветками и ажурными листьями папоротника — ими был усыпан весь овраг.

В полку шло и строительство землянок. Сочно чавкали топоры, пронзительно визжали пилы. Ломая сучья, с протяжным вздохом падали подрубленные под корень деревья. Дело подвигалось быстро. Вскоре в роще, куда люди заглядывали, быть может, лишь от случая к случаю, вырос целый земляной городок, обрамленный с двух сторон очень просторными и вместительными палатками. Одну занял штаб, в другой разместилась санчасть.

Кузнецовы, как и в Зареченске, поселились вместе. Землянка у них была небольшая, но уютная и удобная. Для каждого — по широкому, застланному солдатскими одеялами топчану, между ними поставленный на попа чурбак — получился превосходный стол. Дверной проем завесили плащ-палаткой. К жердяному потолку привязали пучки ромашек, мяты и других пахучих трав.

— Как в раю, Николаич, а?

— Что и говорить, Николай Кузьмич! Никогда не думал, что буду жить на фронте в этакой роскоши!

— Напрасно! Мы ж не пехота, мы, Николаич, все ж прислужники бога войны.

— Слышал я: бог такого калибра, как наш, в бою частенько оказывается и впереди пехоты.

— Тоже верно: бывает. А куда денешься? Назначение у нас такое: истребители танков. Но надо от этих проклятых танков и пехоту прикрывать. Так? Договорились. Давай-ка со спокойной совестью придавим минуток по триста. А?

— Могу и больше, — пообещал Антон.

Минувшую ночь он не смыкал глаз, да и день весь провел на ногах, — устал зверски.

Разбудил Антона глухой утробный рокот. Будто там, внутри земли, гигантские жернова дробили неподатливые булыжники. Слушал и не понимал: что это? Потом догадался: бьет артиллерия крупного калибра. Разбудил своего тезку:

— Слышите? Слышите?

— А-а… знакомая музыка. Еще надоест она, чего в ней…

Николай Кузьмич перевернулся на другой бок, снова заснул. Антон лежал с открытыми глазами и все слушал, слушал.

Оборвалась канонада разом — очевидно, отведенное на нее время истекло, — и стало тихо-тихо. Лишь путаясь в густых кронах берез, осторожно позванивал листвой непоседа-ветер, да иногда доносились, приближаясь или удаляясь, размеренные шаги часового. И все. Но утром, почти одновременно с протяжной командой «Подъем», веселым эхом прокатившейся от землянки к землянке, прилетел немецкий самолет-разведчик, завис над рощей, сотрясая ее монотонно-нудным тарахтеньем.

Дежурный по полку немедленно распорядился:

— Прекратить движение! Прекратить движение!..

Бесшумно спрыгнув с топчана, Антон откинул заменяющую дверь плащ-палатку, осторожно выглянул из землянки и на мгновение забыл, что он на фронте, что в считанных километрах — передовая. На него пахнуло такой неизъяснимой свежестью, воздух так густо был пропитан ароматом леса, а бирюзовое небо такое высокое и чистое — какая же может быть война?! Но именно в этом высоком бирюзовом небе, словно коршун, высматривающий добычу, по-хозяйски неторопливо кружился сейчас «фоккер», окрещенный фронтовиками «рамой». У него было двойное хвостовое оперение, соединенное поперечной перекладиной — действительно, очень похоже на раму.

На следующее утро самолет прилетел снова, причем в те же самые минуты, что и накануне. Потом еще, еще — так с педантичной точностью изо дня в день: в шесть ноль-ноль. Заслышав его протяжно-ноющее, как от зубной боли, металлическое завывание, одни, обложив фашиста в три этажа, пытались снова уснуть, другие, посмеиваясь, возвещали:

— Зануда пожаловала, братцы. Подъем!

А сами продолжали по-царски нежиться на своих земляных ложах, уже доподлинно зная, что улетит «рама» не скоро. Переваливаясь с крыла на крыло, она около четверти часа крутилась над противотанкистами и лишь затем смещалась в северную часть убегающей за горизонт рощи: там дислоцировались саперы, за ними — минометчики, зенитчики, а где-то еще дальше, говорили, был полевой аэродром. Долетала ли «рама» до того аэродрома — в полку не знали, но то, как зависала она над соседними войсками, видели, часто недоумевали: почему никто даже попытки не сделает сбить вконец обнаглевшего стервятника?

— Да у него на брюхе броня — во! — объясняли знающие служивые. — Чем его возьмешь?

Однако случалось, что иногда «фоккер» переворачивался вверх этим самым «брюхом», подставляя под возможный обстрел незащищенную броней «спину», а земля все равно молчала.

— На провокацию идет фриц. На дурачков рассчитывает, — комментировали все те же служивые.

«Дурачков» не находилось. Приказ старшего командования — избегать малейшей демаскировки — строго выполнялся на всем участке фронта. Войска передвигались лишь ночью. Рассредоточивались преимущественно по лесам, по заросшим кустарниками глубоким балкам, не убранным с прошлого года плантациям кукурузы и подсолнуха; на открытой местности закапывались в землю, тщательно прикрыв ее сверху пластами дерна. Но совершенно скрыться было невозможно — силы подтягивались огромные.

2

Ну и денек выдался! Такого Антон даже припомнить не мог. Словно спохватившись, что жизнь в артснабжении последнее время идет слишком мирно и спокойно, судьба начала подкидывать одно испытание горше другого. Противотанкистов облетела весть: командиру взвода боепитания младшему лейтенанту Шишкову оторвало ногу. За оврагом, на обочине полевой дороги, он обнаружил вкопанную в землю немецкую мину. Ему бы вызвать саперов, но он, снедаемый безудержным любопытством, решил обезвредить мину сам. А она, на беду, оказалась с «сюрпризом». Только-только в сопровождении Веры Дежневой, не отрывавшей от глаз мокрый носовой платок, отправили Шишкова в медсанбат, прибежал Затосов, по одному виду которого не трудно было догадаться: стряслось новое несчастье. Левый рукав гимнастерки разодран, воротник расстегнут, залитое черным потом лицо передергивает судорога.

— Ну? — спросил Антон и не узнал своего голоса: противно-хриплый, сдавленный.

Оказалось: Затосов поехал с водителем «летучки» Гафуровым на корпусной склад — пришел наряд на дополнительный инструмент для мастерской. Но едва въехали в поселок — а он вон, за тем бугром, от него до склада еще столько же, — попали под артиллерийский обстрел. Били гитлеровцы из пушек крупного калибра, потому что после каждого разрыва огромный столб земли поднимался выше домов…

— А Гафуров, Гафуров?! — снова не своим голосом закричал Антон. — С Абдуллой, говорю, что? Убило?

Затосов нервно крутнул головой: сам пришел узнать, что с Гафуровым. Думал, может, он вернулся в полк, а его, оказывается, нет…

Словно ветром выдуло Антона из землянки. Вместе с сержантом Диденко, которого назначили временно исполняющим обязанности командира взвода боепитания, помчался на «виллисе» в злополучный поселок. И хотя дорога туда была совсем коротенькой, три-четыре километра, какие только страшные картины не успел он нарисовать в своем воображении, думая о Гафурове. И заранее уже подыскивал и не находил нужных слов, чтобы рассказать в письме родителям Гафурова о тяжелом ранении или, и того хуже, о гибели их сына.

Приготовился Антон к самому худшему, увидел же Гафурова целым и, если не считать руку, перевязанную ниже локтя, невредимым. Он стоял у калитки еще не достроенного, но уже с обгорелой крышей дома, а за его спиной, в глубине двора под тесовым навесом, на малых оборотах работала «летучка», тоже, выходит, невредимая и целая.

Первым подскочил к солдату Диденко и, вероятно, не заметив раненой руки, увесисто стукнул по плечу.

— Мабуть, нас ждешь, земляк?

Гафуров откликнулся радостной улыбкой, но тут же испуганно скосил глаза на Кузнецова: что скажет он?

— С боевым крещением, Абдулла! — Антон окинул взглядом единственную улочку: тут и там свежие воронки, разрушенный дом с уцелевшей скворечницей на длинном шесте, у колодца мертвая корова с неестественно подогнутыми ногами. — Страшно было?

— Страшно? Мал-мала, товарищ лейтенант.

— Мал-мала… А рука? Не опасно? Кто перевязал? Вроде бы косынкой.

— Верна, товарищ лейтенант, верна, касын… один девушка с головы снимал. Там ушел, — показал Гафуров в конец поселка, где в окружении женщин и ребятишек догорало какое-то большое строение — то была швейная фабрика, — и опять вопрошающе-тревожно уставился на Антона.

Догадывался Антон: беспокоится солдат о своем начальнике — где он? что с ним? И у него, у Антона, мысли тоже о нем, о Затосове. Пытался поставить себя на его место, пытался представить, что творилось тут во время артиллерийского налета — ничего не выходило. Вернее, по тем следам, которые оставили вражеские снаряды, мог судить, что в поселке было настоящее пекло, однако дальнейшее понимать отказывался. Пусть, говорят, у страха глаза велики, пусть. Но не мог же Затосов перепугаться до такой степени, чтобы совершенно потерять голову. Какой бы он там ни был, а это уж слишком. Что же заставило его бросить и машину, и ее водителя?

— Гафуров, а техник-лейтенант…

Подыскивая нужные слова, Антон чуточку помедлил, и этого оказалось достаточно, чтобы его заминку солдат истолковал по-своему. Гортанно вскрикнул:

— Умрал?

— Ай-яй-яй, земляк, — опережая Антона, укоризненно протянул Диденко, — чего ты так быстро хоронишь…

Антон вскипел:

— Сержант! Не паясничай! Марш в «летучку». Поведешь. У него вон!.. — показал на перевязанную руку Гафурова.

— Есть, вести, товарищ техник-лейтенант!

Диденко четко, будто на строевом плацу, повернулся кругом и зашагал под навес, разгоняя по двору беспризорных кур.

— Вот бисова дитына, — подражая голосу Диденко, пробормотал Антон. Гнев его уже улетучился. Сказал Гафурову: — И ты иди. Стой, не спеши! Как приедем — сразу в санчасть. Понял? Иди. — Неожиданно для себя крикнул вдогонку: — А лейтенант жив-здоров!..

Деревню покидал Антон на своем «виллисе» с твердым намерением немедленно доложить Ганагину о случившемся. ЧП же! Но, подъезжая к полку, заколебался: а ЧП ли? Ведь убежал-то Затосов не с поля боя. Затем его бегство, в сущности, никаких трагических последствий за собой не повлекло. Наконец, еще неизвестно, что именно заставило его убежать. Вдруг не страх? Нет, сначала надо с ним поговорить, вызвать на откровенность.

Однако откровенного разговора не получилось. И вообще никакого разговора в тот день с Затосовым не было. Антон избежал его сам, ибо заранее, еще не успев произнести ни единой фразы, брезгливо сморщился, ровно прикоснулся к чему-то гадливому. Зная Вадима, прикинул, как тот себя поведет, и пришел к выводу, что непременно начнет юлить, выкручиваться, а коль у него окажется хоть крохотная зацепка, до хрипоты станет доказывать свою правоту. Чего же хорошего? Но разве будет лучше, если возьмет — а можно допустить и такое — да признается, что он просто-напросто струсил? Тогда в пять, в десять раз хуже! Тогда как воевать с ним рядом, как идти с ним в бой, который, по всему чувствуется, грянет не сегодня завтра? Нет, нет, ни в коем случае не затевать этот разговор!

Антон спустился в свою землянку, обрадовался — Николая Кузьмича не было, а ему как раз хотелось побыть одному. Вытянулся на топчане вверх лицом, заложил, по привычке, руки за голову, а в ней — невероятная сумятица. Выживет ли Шишков? Сколько крови потерял! Что с матерью, братишками, сестрой? И как там Тоня? Почему, ну, почему молчит?

Не давал покоя и Гафуров. Может, рана у него вовсе и не шуточная, может, его отправили в санбат? Торопливо зашагал во взвод боепитания, издали закричал:

— Сержант Диденко!..

— Слушаю, товарищ техник-лейтенант.

— Диденко, — сбавил голос Антон, — Гафурова не увезли?

— Зачем? Кость, сказали в санчасти, не задета, сами вылечат.

— Где он?

Диденко махнул рукой за овраг:

— Там. Песни по-своему поет. У поваленной березы.

— Понял. Схожу.

Скрытый со всех сторон колючим шиповником, усыпанным начавшими подрумяниваться усатыми ягодами, Гафуров сидел на вывороченной бурей старой березе и, баюкая руку, тихонько тянул: «Ты-на-ты-на-ты-на, ты-на-ты-на-ты-на…»

В унылых, однообразных звуках столько тоски, что у Антона, которому и без того было невесело, защемило сердце.

— Болит, Абдулла?

Солдат от неожиданности вздрогнул и так растерялся, будто его застали на месте преступления. Попытался подняться, Антон придержал, сам присел рядом.

— Песня у тебя больно грустная.

Суженные темные глаза Гафурова остановились на лице Антона.

— Плахой жизнь, товарищ лейтенант.

— Значит, очень болит?

— Очинн. Тут! — коротким крепким пальцем ткнул себя Гафуров в грудь. — Серца.

— А-а… Беда какая? Неприятность? Что-нибудь дома?

— Балшой бида, товарищ лейтенант. Писмо ек. Жина иест, писмо ек!

— Ну, Абдулла, разве тебе одному нет? Полевая почта на новом месте нас еще не разыскала…

Глаза Гафурова, словно горячие угольки, слегка подернутые золой, снова уставились в лицо Антона и, видимо, увидели что-то такое, чего тот скрыть не сумел.

— Жина, товарищ лейтенант, гаварыл: жидать будым. Многа-многа писать будым. А гиде писма? Жина иест, писмо ек.

У Антона вспыхнула, но тут же, правда, и погасла сумасбродная мысль: уж не побывал ли его блокнотик в руках Абдуллы? Ведь он почти дословно пересказал два-три дня назад вписанное туда стихотворение. «Совсем спятил!» Вынул из кармана гимнастерки блокнотик, старательно, печатными буквами переписал стихотворение на чистый листок, протянул Гафурову:

— Разберешь? Поймешь?

Гафуров чуточку даже обиделся: как же не разберет и не поймет, если до войны закончил целых восемь классов? И с таким диким акцентом, что Антон с трудом узнавал свои же строки, стал неторопливо читать вслух:

Видимо, Гафуров стихотворение сразу все-таки не понял, потому что, беззвучно шевеля яркими, как у девушки, губами, прочитал его еще и про себя. Лишь после этого сказал негромко, но убежденно:

— Ай, товарищ лейтенант, якши!

— Прямо уж и якши, — безразлично-равнодушным тоном попытался скрыть свое удовлетворенное авторское самолюбие Антон.

— Якши, товарищ лейтенант, якши! — Не тая угрозы, Гафуров потряс листком в воздухе: — Жина писать будым!

Дни, отмеренные судьбою бывшему колхозному трактористу из-под Свияжска, а ныне водителю полуторки взвода боепитания рядовому Абдулле Гафурову, были уже сочтены, и выполнил ли он свое обещание — для Антона навсегда осталось тайной.

3

11 июля вечером на поляне за штабной палаткой состоялся общеполковой митинг. Первым на грузовую машину ЗИС-5, у которой откинули борта и таким образом превратили в импровизированную трибуну, поднялся майор Хибо.

— Товарищи бойцы и командиры! Товарищи противотанкисты! Неделю назад, на рассвете, советские войска мощнейшей артиллерийской контрподготовкой сорвали время начала наступления врага на Курск, к которому готовился он так долго и так тщательно. И вот уже целая неделя перемалывается его живая сила и техника. А теперь и наш час настал! Получен приказ: вступить в бой. И мы кровью, а если потребуется, и самой жизнью должны доказать свою любовь к социалистическому Отечеству, свою преданность ленинской партии. Нам выпала, товарищи, большая честь: мы придаемся мотострелковой бригаде гвардейского танкового корпуса, задача которого: войти в прорыв со второй оборонительной полосы противника, развивая наступление в направлении города Орел…

Вслед за Хибо на грузовик поднялся Елизаров. Щеки его пылали — волновался. Но он и не скрывал этого, с этого и начал:

— Трудно, товарищи, быть спокойным, потому что все мы с вами знаем или догадываемся: назрели события исключительной важности. Ведь по всему видно: фашисты решили взять реванш за Сталинград. Но вот известна ли им, фашистам, наша русская поговорка: по чужую голову идти — свою нести? Есть и другая: кто с мечом к нам идет…

Не дослушав Елизарова до конца, Антон стал пробираться к автомашине: замполит полка капитан Тульмин предупредил его еще днем, что ему тоже надо обязательно выступить. Антон и сам понимал — надо, и не только потому, что должность обязывала, но и потому, что чувствовал внутреннюю потребность сказать свое самое заветное, самое сокровенное товарищам по оружию. Но вот взобрался на «трибуну», увидел выжидательно-строгие лица сотен людей, и все заранее подготовленные слова — складные, нужные, умные, — все они мгновенно забылись, и вместо них сказал другие:

— Пока у меня бьется сердце, пока держат ноги и есть в руках сила, я до последнего вдоха буду драться. За свой народ. За родную землю. За родное небо. — Не спеша, как бы про запас, втянул в себя воздух, резко расправил плечи, стиснул кулаки: — Клянусь!

4

Березовую рощу противотанкисты покинули после захода солнца. По полевой дороге, через лощинку, где там и сям лохматились нити пока еще несмелого тумана, выбрались на большак.

Машины шли с потушенными фарами. В «виллисах», с прицепленными к ним орудиями, и в кузовах грузовиков на первых порах держалась напряженно-выжидательная тишина. Лишь когда роща осталась километрах в десяти позади, даже, пожалуй, больше, люди постепенно оживились. И вот кто-то, пряча в рукаве гимнастерки весело мерцающий огонек, задымил цигаркой, кто-то зевнул с таким наслаждением, что сосед озабоченно предупредил:

— Свернешь скулу-то!

В ответ беззлобно:

— Пусть у Гитлера свернется.

— Ему, людоеду, что, он вегетарианец…

Врывается в беседу третий голос, сердито шипит:

— Тш-ш, вы! Нашли о чем…

В разговор вступали и другие бойцы. Говорили обо всем. О местах родных, отеческих. О женах, ребятенках и любимых. О том, что полнолуние было три дня назад, оттого и темень такая. О чем угодно говорили, лишь не о предстоящем бое. Но думали о нем. Только о нем. И не просто думали — уже жили им. Ибо, окончательно освоившись в новой обстановке, и сами поняли, и безошибочный «солдатский телеграф» донес: не один их полк идет на передовую и не они первые прокладывают туда дорогу. Впереди, надежно скрытая непроницаемым пологом ночи, шагает пехота. И позади большак не пустует. Вытянулись по нему войска от горизонта до горизонта. Мягко шуршат резиновыми шинами тяжелые минометы. Пружинисто подпрыгивают на кочках полковые пушки-трехдюймовки. За ними — стодвадцатидвухмиллиметровые гаубицы. Идут самоходные артиллерийские установки. Идут танки. Силища идет!

Около полуночи противотанкисты достигли небольшого соснового леска. Батареи, обогнув его, ушли дальше, к своему позиционному району. Тыловые подразделения свернули в лес — здесь должен был находиться второй эшелон.

— Устроишь, начарт, своих, — торопливо распорядился Ганагин, — и сразу в штаб! Будешь со мной держать связь.

— С вами? А вы куда же?

Ганагин ткнул указательным пальцем в сторону передовой:

— Выдвинусь с оперативной группой.

— Товарищ капитан, — умоляюще начал Антон, но Ганагин даже слушать его не стал.

— Слышал приказ? Устроишься — и в штаб! Действуй!

В лесу оказалось еще темнее, чем в поле, того и гляди, выдерешь о сучья глаза. Отыскивая подходящие места для машин, артснабженцы разошлись в разные стороны: Затосов — в одну, Диденко — в другую, Антон — в третью. Ему первому и повезло — нащупал укромную полянку, где и развернули пункт боепитания, расчистили к нему, насколько это было возможно, подъездные пути.

— Когда рассветет, ящики разложить отдельно. Слышишь, Вадим? Следи, чтобы батарейцы не забрали вместо снарядов гранаты, патроны или наоборот. Слышишь? Ну командуй тут, обживайся, а я — к Диденко. Посмотрю, как он со своей мастерской.

Приход Антона явно обрадовал Диденко. Стукнул каблуками, лихо приложил руку к пилотке, с удовольствием доложил:

— В наших войсках, товарищ техник-лейтенант, полный порядок. Осталось только над «летучкой» маскировочную сеть натянуть.

— Может, помочь?

— Да вы что, товарищ техник-лейтенант!

— Ладно. Прикрой-ка, посмотрю.

Диденко с готовностью задрал подол гимнастерки, Антон, присев на корточки, чиркнул спичкой, веселый язычок пламени осветил циферблат наручных часов.

— Без четверти два! Полетел я, Диденко!

Клейкие иголки сосенок жгуче покалывали щеки, лезли в глаза и нос, но Антон, не обращая внимания на довольно чувствительную боль, рвался напрямик, в ту сторону, где должен был располагаться штаб полка.

Проклюнулся рассвет. Небо заметно очистилось, приподнялось выше, обозначились стволы деревьев, до этого спрессованные темнотой в сплошную непроницаемую стену, показался и штабной блиндаж, но до него Антон так и не добрался. Навстречу ему рванулся «виллис», не успел остановиться, как из него выпрыгнул ординарец Ганагина — курносый, еще безусый паренек.

— Товарищ техник-лейтенант, а я вас жду, жду. У нас стереотруба разбилась. Товарищ капитан приказал немедленно другую.

— Сколько ждешь?

— Минут десять, а может, и все пятнадцать!

— Наверстаем. Держи вон туда, на склад.

К начальнику штаба Антон примчался за четверть часа до начала артиллерийской подготовки. Был уверен, получит нахлобучку за опоздание, а вышло наоборот.

— Уже? — вроде бы даже удивился Ганагин. — Молодец! Вот-вот начнется…

Заверещал телефонный аппарат.

— Товарищ капитан, Первый! — поспешно протянул трубку телефонист. Был он в годах, успел вдоволь на своем веку потрудиться, ибо даже при тусклом и колеблющемся свете коптилки, смастеренной из гильзы от зенитки, на его руках четко вырисовывались взбугренные вены.

«Шахтер? Молотобоец? А может, землекоп?» — гадал Антон и одновременно прислушивался к разговору Ганагина с майором Хибо. Тот сейчас находился на НП командира стрелкового полка, поддерживаемого противотанкистами, и был, видимо, сильно возбужден. Словно бы заранее не веря в то, что ему доложат, выпытывал:

— Как там у вас дела? Дела, спрашиваю, как, дела?

— Все в порядке. Кузнецов вот новую стереотрубу приволок. Меняет.

— В порядке? Точно? И у нас пока — полный ажур…

— Вот именно: пока, — уже самому себе проговорил Ганагин и вернул трубку телефонисту. — Пока… Дело сделал, начарт, установил? Можешь…

— Товарищ капитан!

— Опять двадцать пять! Нет, вы посмотрите на него! — обратился Ганагин сразу ко всем членам своей опергруппы — наблюдателю, начальнику связи, тому же телефонисту. — Посмотрите на этого человека! Он думает, нас тут медом кормить будут. А? Думаешь? — Распорядился: — Засекай время, даю час. Ровно через час сгинь! Без напоминаний. И не мельтеши. Теперь недолго, вот-вот начнется…

Однако это «вот-вот» (всего-то считанные минуты) тянулось невыносимо медленно. Казалось, время застыло на месте. Антону стало в блиндаже невмоготу, выбрался наружу.

На воле на него пахнуло пряным запахом нескошенных трав, луговой сыростью и речной свежестью. Самой реки — курился густой туман — не было видно, но Антон знал, что до нее недалеко и что как раз по ней проходит граница переднего края. Дальше, на противоположном берегу, противник. В темноте он воевать не любит — на чужой земле в темноте каждый куст стреляет, — тем не менее бодрствует. С пунктуальной точностью через каждые десять минут ухает дежурная пушка. Обливая землю мертвенным светом, одна за другой вспыхивают ракеты. Иногда остывший за ночь воздух прошивают пунктирные строчки трассирующих пуль. А у нас тихо-тихо, до такой степени тихо, что Антон недоуменно озирается вокруг. Как же так? Ведь войск с вечера подтянулось — сосчитать невозможно! Неужели фашисты абсолютно ничего не слышали, не заподозрили? Неужели не понимают, что означает эта неправдоподобная тишина, не предчувствуют скорой грозы?

Вычерчивая в небе светящуюся дугу, взвивается очередная ракета. И будто гром над самой головой — это ударила тяжелая артиллерия. Ударила столь дружно, что отдельных выстрелов не различить, они слились, потонули в общем грохоте. Одновременно с пушками заговорили «катюши». Их огненные кометы рвались вперемежку с минами, снарядами, и над затянутой предутренним туманом местностью взвихрилось багровое зарево. И, как живая, тяжко застонала, вздрогнула, вздыбилась земля.

А потом волна за волной пошли «петляковы». На вражескую передовую, круша и сминая на ней все, что могло еще уцелеть от артиллерийского обстрела, обрушились бомбы.

Антон кубарем скатился в блиндаж:

— Началось, товарищ капитан! Началось!..