1

Весь этот день Антона ни на миг не покидала тревога. Щеки у него приобрели землистый оттенок, и без того всегда заметные скулы теперь обострились еще больше; сильнее нависли тяжелые брови, глубже спрятались под ними обметанные лихорадочным блеском глаза.

— Да, подкинул я тебе, начарт, хлопот, — озабоченно проговорил Ганагин, еще до завтрака вызвав Антона в штаб. И как часто с ним бывало, тут же постарался перевести разговор на шутку: — Ни за что не открыл бы пальбу по «тигру», коли знал бы, что ты такой нервный.

Ганагин показал взглядом на табурет. Повинуясь этому молчаливому приказанию, Антон сел, обхватил горячими ладонями колени и тихо, устало, но одновременно с явным вызовом проговорил:

— А если, товарищ капитан, меня в штрафники? Не наказания боюсь — позора! Хоть вешайся…

— Что, что? Уж ты не того ли? Может, тебе полковому врачу показаться, Дежневой? Врач классный…

— Я ведь, товарищ капитан, совершенно серьезно!

— Ах, совершенно. Да еще серьезно. Тогда что мне остается делать? Единственное: тоже быть серьезным. Так вот, вызвал я тебя, — перешел Ганагин к своей обычной манере разговора, — чтобы сообщить преприятнейшую весть: ревизор к нам не приедет, дело о мышке полностью закрыто.

— Товарищ капитан!

— Скоро год, — согласился Ганагин. — Да, чуть не забыл: Гурский, я же только от него, просил передать тебе лично, понимаешь, лично, чтоб работал спокойно.

— Товарищ капитан…

— Слышал уже, слышал. И не перебивай. Хочу быть до конца щедрым, как король! Держи наряд на тягачи. Усек какие? «Виллисы». Узнай, когда прибудут. Ты что прирос к полу? Иди, говорю!

Антон наконец пришел в себя и пулей выскочил из штаба. Не разбирая дороги, огромными прыжками помчался на товарную станцию, совсем забыв о том, что предварительно следовало бы узнать номер эшелона, с которым прибудут машины.

Показалась водонапорная колонка, увенчанная богатырским снежным шлемом, мимо нее, окутанный клубами пара, медленно пропыхтел локомотив, пронзительным гудком встряхнув Антона.

2

Военный городок, в котором формировался полк, находился на окраине Зареченска. Сразу за городком шел пустырь, густо изрезанный убегающими к Оке оврагами, как правило, не очень широкими, но часто столь глубокими, что на дне их было холодно и сумрачно, словно в колодце. Видимо, из-за них, из-за оврагов, люди отступились от этого обширного куска земли — ни вспахать, ни посеять, — и на ней буйно вымахал ощетинившийся колючками татарник, в непроходимых зарослях шиповника переплелась свирепая ежевика, перекатываясь упругими волнами, гудела на ветру полутораметровая лебеда.

Первым еще осенью разведал «джунгли», как он окрестил пустырь, Габрухов. Долго выковыривал из брюк и гимнастерки мертвой хваткой вцепившиеся в них репейники, немилосердно чертыхался, но был доволен:

— Самый раз, что нам надо!

И едва получил для своей батареи пушки, выкатил в «джунгли», правда к тому времени уже покрытые изрядным слоем снега и поэтому более доступные. Его примеру последовали другие командиры батарей. И вот с утра до вечера гремели на пустыре повторяемые на разные голоса команды и, вспугивая стайки красногрудых снегирей, что лакомились на шиповнике усатыми ягодами, гулко стукали выстрелы. Выкатывали же орудия красноармейцы на руках. Так продолжалось до тех пор, пока не прибыли тягачи. Теперь расчеты можно было тренировать в условиях, приближенных к боевым, — на местности, доступной для передвижения во всех направлениях. Известное дело, танки гитлеровцев не будут ходить по линеечке и делать продолжительные остановки, подставляя себя под снаряды противника, тоже не станут. Значит, надо научиться бить их из всевозможных положений, с разных расстояний, при любой погоде.

…На полигон выехали ночью. Заданная скорость — пятьдесят километров в час. Время прибытия на место — четыре ноль-ноль. Но еще не выбрались из Зареченска, а график нарушился. Мела поземка, фары приказано было не включать, и головная машина второй батареи, сбившись с дороги, врезалась в телеграфный столб.

Колонна остановилась.

Минут через десять, трехпалой рукавицей защищая лицо от секущих снежинок, к «виллису» Антона подошел Шишков:

— Почему не едем, товарищ техник-лейтенант? Что случилось? Или так надо?

К подобным вопросам красноармейцев Антон привык. Он начальник, следовательно, обязан знать решительно все. Поэтому иногда его спрашивали о таких вещах, о которых понятия не имел. Но Шишков-то не рядовой красноармеец — командир взвода, какого же черта лезет со своим «почему»? С трудом сдерживая раздражение, ответил: дескать, придет время — узнаешь, а пока иди-ка в свою машину.

Ему и самому не меньше Шишкова хотелось знать: почему действительно они остановились? Но в снежной круговерти, да еще ночью, далеко ли увидишь? Покинуть же «виллис», чтобы пройти в голову колонны и установить, что произошло, он не имел права, ибо в любой момент могла последовать команда: «Вперед!» И верно, вскоре послышался дружный рокот моторов, машины двинулись дальше.

На полигон прибыли под утро. Антон указал Шишкову с Затосовым место, где тем надлежало установить свои машины, и сразу отправился на поиск батареи Габрухова. Плутал долго. И темно, и снег по колени, и по-прежнему мела поземка. Правда, здесь, в открытом поле, она не вихрилась, как там, в Зареченске, а все же мешала хорошенько сориентироваться.

Увидев Антона, от которого, словно от загнанной лошади, шел густой пар, Габрухов шагнул ему навстречу. Приветливо и, по своему обыкновению, изо всей силы стиснул его руку.

— Салют начальству!

— Пошел ты!.. — беззлобно ответил Антон.

Он расстегнул шинель, обнажив на груди потемневшую от пота гимнастерку, снял шапку, и из нее тотчас заструилось сизоватое облачко. Хмыкнув, сунул шапку под мышку, протер носовым платком мокрую голову, затем стал осторожно выдирать из густых бровей скользкие сосульки, одновременно внимательно осматривая местность.

Небо к тому времени посветлело, заметно раздвинулись полевые дали, и с вершины отлогого холма, где находился сейчас вместе с Габруховым, Антон разглядел все четыре пушки батареи, нацеленные стволами в сторону очень широкой лощины, по противоположному гребню которой на длинном тросе должны были тянуть деревянные макеты танков. Пока там не наблюдалось ни малейшего движения, зато возле пушек, спеша закончить оборудование огневых позиций, завуалированные поземкой, будто привидения, копошились номера расчетов. Слышались короткие команды взводных, тонкое звяканье лопат, иногда при порывах ветра — глухое постукивание мерзлых комьев земли, а однажды от второго орудия четко донеслось:

— Молодцы, орлы!

Голос густой, басовитый, вроде бы Елизарова. Пригляделся Антон, так и есть, не ошибся.

— Как он, Валера? — поинтересовался Антон.

— Комиссар, что ли? Дай бог каждому комбату такого.

— А правда, Валера, он у тебя молчун?

— Вообще-то, попусту чесать язык не любит. Но когда надо… — Завернув рукав шинели, Габрухов посмотрел на часы: — Извини, Антоха, скоро начало. Обегу расчеты, проверю.

Снова увязая по колени в снегу, Антон направился к машинам артснабжения. Но где-то на полпути к ним за спиной хлестко ударило орудие. Вздрогнул, замедлил шаги. После второго выстрела остановился, после третьего — повернул обратно к огневым позициям и уже не покидал их до конца стрельб.

Огонь расчеты вели осколочными снарядами, хотя, по логике — противотанкисты же! — должны были бы вести бронебойными. Но в этом случае стреляющие лишались возможности видеть, как они поражают цель. В деревянном щите, изображающем танк, от бронебойного оставалось бы небольшое круглое отверстие, которое на таком расстоянии и в бинокль трудно рассмотреть. После же прямого попадания осколочным во все стороны летели щепки. Ну а если промах, тогда в том месте, где разрывался снаряд, поднимался столб снега, перемешанного с черными комьями земли. И наводчик, командир орудия или взвода, в зависимости от того, кто находился у прицела, видел свою ошибку и при очередном выстреле учитывал ее. Но случалось, причем не так уж редко, что и после поправки «танк» продолжал двигаться целым и невредимым. Тогда Антон болезненно морщился, досадливо выдыхал: «И-эх!» Зато когда снаряд бил точно в цель, возбужденно пританцовывал: вот, мол, как надо!

Последними вели огонь командиры батарей. Антон встрепенулся: а почему бы с ними не попробовать и ему? Отыскал глазами майора Хибо — тот наблюдал за стрельбой с самой высокой точки холма. Побежал туда, лихорадочно гадая: «Разрешит? Нет?» Разрешил. Правда, не сразу, что-то довольно долго прикидывал в уме, и только два снаряда; командирам батарей — по три. Но Антон был рад и этому. А потом не мог успокоиться до отъезда с полигона. Уж лучше бы не соваться, не позориться. Наверное, очень волновался, и первый снаряд разорвался позади макета. Зло, словно она и была во всем виновата, глянув на дымящуюся гильзу, которая со звоном вылетела из казенника, снова прильнул к прицелу, снова стал ловить в его перекрестие «танк», но, видно, такой незадачливый день выдался. Налетела поземка, и «танк» пропал из виду, чтобы вынырнуть затем из белесой мглы лишь метров через сто. Боясь, как бы его опять не заволокло, Антон торопливо выстрелил. На этот раз белое облачко с темными прожилками взметнулось уже впереди цели…

— Это тебе, Антоха, не пистолетиком чикать, это — пушка! — подтрунивал Валерий.

Ему что не подтрунивать, после первого же его снаряда макет разнесло вдребезги.

3

В день 25-й годовщины Красной Армии торжественные собрания состоялись в батареях — весь полк собрать было негде. Накануне Габрухов пригласил на это собрание Антона, и тот пришел, как и договорились, после завтрака. Еще не успев хорошенько оглядеться, только-только прикрыл дверь, а почувствовал себя словно дома — так было в казарме тепло и уютно. Деревянный пол выдраен до блеска, двухъярусные железные кровати, образовав посредине казармы широкий проход, выровнены будто по линейке. За покрытым кумачом столом — Габрухов с Елизаровым, оба тщательно побриты, в новых гимнастерках, перекрещенных портупеями. Рядом с ними примостился и Антон.

Габрухов встал, неторопливым взглядом обвел бойцов, что тесно сидели на табуретках, заполнив все свободное пространство между кроватями.

— Слово имеет младший политрук Елизаров, — объявил Габрухов.

Антон еще не успел как следует познакомиться с замполитом батареи, хотя слышал о нем от Валерия немало лестных слов. И поэтому с интересом взглянул на Елизарова: что-то он скажет батарейцам?

А Елизаров не спешил. Постоял, подумал с полузакрытыми глазами, когда же заговорил, Антон непроизвольно подался всем корпусом вперед, да так и застыл — настолько необычным и неожиданным для него оказалось начало выступления замполита:

— По всей Германии гудят сейчас тревожные набаты колоколов, по всей Германии — траур. Миллионы немцев во главе с самим Гитлером, тех самых немцев, что потопили в крови народы Западной Европы, вздыбили на виселицы тысячи наших соотечественников в Белоруссии и на Украине, эти самые немцы, смиренно опустившись на колени, вопрошают теперь своего господа бога: за что покарал он их, за какие прегрешения?

Нет, товарищи, я не говорю, что это начало нашего святого возмездия — оно началось раньше, еще под Москвой, и еще раньше, в первые же дни войны, когда защитники наших западных границ и отступая дрались за Родину до последней капли крови. Но я хочу сегодня особо подчеркнуть, что переоценить значение недавно завершенной победой Сталинградской битвы невозможно. Потому и звонят по всей Германии траурные колокола. А как не звонить? На поле боя подобрано и похоронено около ста сорока семи тысяч трупов немецких солдат и офицеров. Вы представьте, товарищи, эту цифру: сто сорок семь тысяч! Да еще девяносто одна тысяча фашистских вояк взяты в плен! Во главе с двадцатью четырьмя генералами, с самим Паулюсом, только-только произведенным Гитлером в фельдмаршалы…

Чем дольше говорил Елизаров, тем больше попадал под его влияние Антон, тем напряженнее прислушивался к его словам. Газеты, конечно, он читал, не пропускал ни одного важного сообщения Совинформбюро по радио, сам с личным составом артснабжения вел политические занятия, так что ничего сравнительно нового Елизаров для него не открыл, а между тем было такое ощущение, словно все это Антон слышал впервые. И не один он нечто подобное испытывал. И Габрухов, и командиры взводов, и командиры расчетов, и все батарейцы, что без труда угадывалось по выражению их взволнованных лиц.

— Давайте, товарищи, — продолжал Елизаров, — запомним: победа на Волге — начало коренного перелома во всей войне. Но скажите, много ли на свете больших рек без малых притоков? Так и разгрому фашистов в Сталинграде сопутствовали другие пусть и не столь крупные, однако ж успешно проведенные Красной Армией операции. Возьмем лишь текущий год, а ему нет от роду и двух месяцев. Двенадцатого — восемнадцатого января войска Ленинградского и Волховского фронтов при содействии Балтийского флота прорвали блокаду города на Неве. Двадцать пятого освобожден Воронеж, восьмого февраля — Курск, а теперь, как заключительный аккорд, — Сталинград! Поистине неоценимый подарок преподнесли годовщине своей армии бойцы-фронтовики. И нет в нашей стране ныне такого уголка, где бы не радовались, где бы вслух ли, про себя ли люди не говорили: спасибо Красной Армии!

Голос Елизарова дрогнул, оборвался. И тут-то выяснилось: тишина держалась в казарме непрочная. Было слышно, как сухие редкие снежинки бьются о стекла и за кроватями, у двери, в выложенной из красного кирпича квадратной печи, потрескивают догорающие угли…

После собрания Антон хотел было сразу уйти, но Габрухов его удержал:

— Не торопись. Ко мне заглянем.

Жил Габрухов вместе с другими комбатами — впятером, однако у каждого нашлось какое-то свое дело, и в комнате, которую они занимали в дальнем крыле штабной казармы, никого не оказалось.

— Жалко, — искренне огорчился Габрухов, — в компании было бы веселее. — Покачал головой, развел руками: — Одно утешение: нам больше достанется. — Кивнул на стол: — Милости прошу, Антон Николаевич!

Поочередно извлек из тумбочки заранее очищенную, с синеватыми прожилками луковицу, полкирпичика хлеба, банку мясных консервов и, напоследок, уже початую бутылку водки. Разливая ее по алюминиевым кружкам, краем глаза заметил перекосившееся лицо Антона, утешил:

— Чего ты? Не самогонка. И потом, ее, злодейку, не нюхают — пьют!

Высоко над столом поднял кружку, как бы примериваясь к ее содержимому, подержал на весу.

— Поехали, Антон. За нашу родную армию. За победу! Залпом…

Залпом Антон не умел, мучительно долго цедил через крепко стиснутые зубы. А потом широко открытым ртом жадно ловил воздух.

Габрухов засмеялся, опрокинул на кусок хлеба кусок консервов, протянул Антону:

— Ешь!

Антону по молодости редко приходилось пить водку, и он немного охмелел: в мыслях появилась необыкновенная легкость, в разговоре — непринужденность. Пожаловался: никак не раскусит командира полка — сурово-скрытный, неприступный. Долго восхищался Елизаровым. Вот человек! А почему? Потому что живет не одной головой, а и сердцем. Разве то, что полчаса назад он говорил, не могла сказать и они, Валерий с Антоном? Еще как могли! Но получилось бы не так. Мало уметь произнести даже самую умную фразу, надо, чтобы она согрела, зажгла других, надо вложить в нее душу. А такое дается не каждому.

— Что и толковать: такое от бога, — охотно подтвердил Габрухов. — У нас таких, пожалуй, на весь полк всего двое. Мой комиссар, да доктор наш — Дежнева. Она тоже… Иной раз лишь добрыми словами, без лекарства, вылечивает. Вот кое-кто и бегает к ней, болезни разные придумывает. — Смеясь одними глазами, спросил внезапно, словно выстрелил: — Ты не пытался?

Антон нахмурился.

— У меня уже есть. А вот Вадима Затосова понять не могу. Знаю, и у него есть. Невеста! Сам мне говорил. А за Дежневой ухлестывает. И еще к одной вдове в город бегает.

— Эх, Антоха, святая простота! Не теряется твой Затосов: и жить торопится, и чувствовать спешит.

— Ты все, Валер, стихами. И все чужими. А своих нет?

— Мне чужих хватает. Они лучше.

— А я пишу!

— Да ну! Может, почитаешь…

Антон положил скрещенные руки жа стол, ткнулся в них подбородком, загудел протяжным речитативом.

Габрухов заулыбался, легонько притянул Антона к себе:

— Зачем же столь категорично? Ты не найдешь, тебя найдут. Та же Дежнева. Вон как глазами тебя ест. Поверь! Свято место пусто не бывает.

— Слушай, — рассердился Антон, — слуш-шай! Чего заладил: свято место, святая простота…

Сам того не желая, Габрухов разбередил рану друга. Больше месяца Антон не получал писем от Тони. Раньше присылала два-три в неделю, а тут за целый месяц — ни одного. Что случилось, почему?

4

Сначала такой затяжной, а потом такой дружной и буйной весны, какая выдалась в Зареченске в сорок третьем году, редко кто мог припомнить даже из старожилов. Весь март, особенно по ночам, завывали вьюги, кудрявились метели; морозы, случалось, доходили до пятнадцати — двадцати градусов. Лишь к середине апреля солнце принялось за свое дело, и столь рьяно, что моментально растопило снег, залило все окрест полой водой, взломало Оку. Начался ледоход.

— Сходим, Антон, посмотрим?

— Не проберемся, Валера. Поля-то развезло.

— А мы вдоль оврагов.

— Думаешь, там подсохло? Все равно сегодня не выйдет. Надо со станции привезти снаряды…

Выбрались друзья на реку на следующий день. Льдины шли еще довольно густо и казались живыми. С утробным скрежетом налетали одна на другую, более сильные подминали под себя слабых; иные, сцепившись, словно два богатыря, не могли уже освободиться и так, в обнимку, уходили вниз по течению.

Внезапно Габрухов толкнул Антона локтем в бок:

— Гляди, собака!

На льдине, выплывшей из-за крутого поворота реки, металась маленькая рыжая дворняжка. Завидев людей, а может быть услышав удивленный возглас Валерия, она жалобно заскулила. Антон мгновенно смерил взглядом расстояние до льдины, решительно шагнул к воде.

— Эй, ты что, сдурел?

Но Антон уже вспрыгнул на льдину — она, тяжело колыхаясь, шла вдоль берега, — с нее перемахнул на вторую, затем на третью… При этом отчаянно балансировал и все время мысленно заклинал собаку, чтобы та не вздумала увертываться, когда наконец доберется до нее. Опасался напрасно. Припадая на все четыре ноги, очевидно, от страха, дворняжка сама поползла ему навстречу. Антон прижал ее — скулящий, дрожащий комок — к груди, двинулся обратно. И сразу почувствовал, насколько стало труднее. Руки теперь были заняты, он уже не мог с их помощью поддерживать равновесие — и как ни напрягался, а недалеко от берега ухнул-таки по пояс в воду.

— Раздевайся скорее… Мазай! — крикнул Валерий и хотел погладить дворняжку, но та увернулась, отбежав в сторону, стала усердно встряхиваться, рассыпая вокруг мелкие брызги. — Вон пример подает. Сушись!

— Собака не заяц, а я еще не дед! — весело возразил Антон, однако совета послушался. Сел на огромный валун, похожий на перевернутую вверх дном лодку, стянув сапоги, вылил из них воду, потом снял брюки, подумал-подумал — и гимнастерку тоже.

Остался Антон в одних трусах, но холода не чувствовал. И не для того чтобы согреться — из ледяной купели выскочил стремительно, озябнуть не успел, к тому же по-летнему пекло солнце, — а из озорства, от избытка сил, оттого, что все, в общем-то, завершилось благополучно, стал носиться взад-вперед, приминая босыми ногами островки мягкой прошлогодней травы. Затем, раскрасневшийся и запыхавшийся, оседлал рядом с Валерием лодкообразный валун, подтянул к подбородку голые колени, поискал глазами дворняжку — не нашел. Видимо, подалась в город.

— Невоспитанная. Даже спасибо не сказала…

— На том свете сочтетесь, — в тон приятелю ответил Валерий.

Переглянулись, ухмыльнулись. И надолго замолчали. Слушали яростное клокотание реки, завороженно следили за медленно проплывающими льдинами. Скроется одна, а там уже — следующая, за ней — еще, еще… И Антон нисколько не удивился, когда Валерий чуть слышно, вроде бы про себя, затянул:

Голос у Валерия задумчиво-грустный, даже заунывный. Антон недоуменно покосился на друга: что с ним?

— А ничего. Пройдет. — Словно стряхивая с себя минутную душевную слабость, повел могучими плечами. — У меня пройдет! Но вот другие… Их ведь не пашут и не сеют.

— Кого?

— Дураков!

— Сами родятся? Намек понял. Продолжай. Не бойся, не обижусь.

— Лучше б, если бы обиделся. Может, в следующий раз подумал бы. Нет, ты скажи, очень нужна была тебе эта паршивая шавка? Очень?

Антон развел руками.

— Вот-вот, копия моей Ларисы! Та тоже иной раз выкинет в письме коленце — диву даешься. Спрашиваю: зачем ты это? Не знает… — Валерий возбужденно спрыгнул с валуна, шлепнул широченной ладонью по голой груди Антона: — А вообще-то, друже, она у-у-умница-а… Когда-нибудь дам почитать ее письма, сам убедишься. Только десятый заканчивает, а какие стихи пишет! Без них ни одного письма.

— Так вон откуда у тебя любовь к стихам! А наизусть помнишь?

— Сколько угодно. Вот, например:

Габрухов вопросительно глянул на Антона:

— Как?

— Ничего… Только, Валер, такие уже есть. Давным-давно.

— Твои, что ли? А ну давай?

— Слушай…

Догадываешься, Валера, чьи?

— Чего экзаменуешь? Давай дальше.

— Пушкина, Валера, Пушкина!

— Здорово! А, Антоха? Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись… Так? Да-а, Пушкин есть Пушкин. — И вдруг ревниво: — А сколько ему было, когда он это написал?

— Ну, — не очень уверенно ответил Антон, — лет двадцать с гаком.

Валерий повеселел снова.

— Вот! А Ларисе лишь восемнадцатый…

Антон хмыкнул:

— Надеешься, вырастет вторая Пушкина?

— Надежды юношей питают, Антоха!.. Одевайся-ка, высохли твои штаны… Оделся? Двинулись…

Антон показал взглядом на Оку:

— Налюбовался?

— Простился…

— Не понял. Уезжаешь куда?

— Куда и ты. Не первый раз на формировании, чую: нынче-завтра тронемся. Для того и звал тебя сюда: проститься. Батареи-то сколочены, чего еще ждать? Пора за дело…

5

Валерий будто смотрел в воду, лишь немножко в сроках ошибся. Не «нынче-завтра», а дней через десять, вечером, после ужина, в полку была объявлена тревога, с которой и началась погрузка в эшелон. Закончилась она на рассвете, однако тронулись не сразу — не было паровоза.

Антон воспользовался этим — перебираясь с платформы на платформу, стал проверять: надежно ли закреплены пушки; установлены ли, как положено, автомашины на деревянные колодки; правильно ли уложены ящики с боеприпасами… Каких-либо упущений не обнаружил, впрочем, он заранее знал, что их и не должно быть. Погрузкой, под строгим контролем Ганагина и Хибо, руководили командиры батарей, а уж на них-то можно было положиться. К тому же и сам Антон не оставался сторонним наблюдателем. Не вмешиваясь в распоряжения и действия огневиков, он побывал при погрузке во всех до единого расчетах. И не ради поиска несуществующих неполадок перескакивал сейчас Антон с платформы на платформу — просто надеялся таким образом хоть немножко успокоиться, прийти в себя. От нервного напряжения, от чрезмерного возбуждения у него кружилась голова. Столько времени, с таким напряжением ждал он этого мига! И наконец-то дождался, кончились его терзания — он едет на фронт!

Пыхтя и отдуваясь, подошел паровоз, стукнул головной вагон — по всему эшелону покатился глуховатый перезвон буферов. И хотя люди были полностью в сборе, и за исключением тех, кто находился в наряде, все уже спали, незамедлительно раздалась протяжная команда:

— По вагонам!..

Антон не спеша направился к предназначенной для начальников служб теплушке, где на деревянных нарах, застеленных соломой и сверху покрытых брезентом, еще в начале погрузки выбрал себе место: у стенки, рядом с Николаем Кузьмичом. Привыкая после улицы к полумраку, постоял посредине теплушки, сотрясаемой чьим-то богатырским храпом, забрался на нары. Чтобы не помять погоны — недавно их выдали всему личному составу, — снял гимнастерку, с головой укрылся шинелью, но уже через десяток минут осторожно спустился на пол. Понимал: все равно не уснет. Отодвинул дверь настолько, чтобы можно было лишь сесть в ее проеме, свесил ноги наружу.

Поезд уже шел, и в лицо Антона ударила тугая струя воздуха, напоенного ядреным запахом пробуждающегося лета, тем самым неистребимым, знакомым с детства запахом, в котором смешалось все: благоухание цветущих садов и горьковатый привкус дыма ранних костров, свежесть молодого разнотравья и терпкость прелого навоза…

Поезд все заметнее набирал скорость. Позади остался Зареченск. Промелькнула, словно бы прилепленная к его окраине, древняя крепость, обнесенная невысокою стеною из красного кирпича. Загрохотал под колесами перекинутый через Оку железнодорожный мост. Ветер кудрявил на реке белопенные волны, и те бесконечной чередой катились к своей старшей сестре — Волге. И видно, такая уж была у этих волн колдовская сила — неудержимо и властно потянулись вслед за ними взбудораженные мысли Антона. Еще мелькали ажурные фермы моста, а он уже оказался дома. И мгновенно заныло, защемило сердце.

Вчера перед обедом Антон получил от матери письмо. Выдранный из тетради листок в косую линейку был испещрен пятнами — следы слез. А так как писала мать чернильным карандашом, многие буквы, а то и целые слова расползлись. И надо было напрягать зрение, чтобы разобрать и понять, о чем писала мать. А писала она о том, что Миша Золотарев погиб в Сталинграде и что его родителям прислали на вечное хранение орден Отечественной войны — им Мишу наградили посмертно. Но мама его этого ордена не увидела, потому что, как только прочитала похоронку, упала замертво: сердце-то было никудышное. Еще писала мать, что Гена и Петя работают хорошо, старший мастер цеха ими не нахвалится, да вот беда — оба много курят. Заканчивалось письмо, как всегда, мольбой о том, чтобы господь бог пощадил Антона, сохранил ему жизнь…

Гибель Миши потрясла Антона. Невозможно было поверить, еще труднее примириться с тем, что Миши больше нет и не увидятся они никогда.

Вот и Тоня давным-давно молчит. Тоже какое-нибудь несчастье? Или, наоборот, подвернулось ей счастье? Кто и что он, Антон, для нее? Четыре-пять мимолетных встреч, и все какие-то нескладные, бестолковые. Полуторагодичная переписка? Переписка, правда, настоящая: все, что было на душе дорогого, чистого, затаенного — так по крайней мере казалось Антону, — отдавала ему Тоня. Но тем не менее письма они и есть письма, иными словами, бумага, которая живого человека не заменит. А Тоня-то живая…

Прижимаясь плечом к дверному косяку, повернул голову внутрь вагона, скользнул взглядом по нарам, прислушался к мерному посапыванию на совесть потрудившихся людей. Вынул из полевой сумки самодельный блокнотик из серой оберточной бумаги, остро заточенный карандаш. Писать было трудно — теплушку трясло, качало, и буквы, словно пьяные, рассыпались в разные стороны, — но он терпеливо выводил строку за строкой. Иногда, беззвучно шевеля обветренными губами, читал про себя то, что получалось:

На третьи сутки, к вечеру, эшелон остановился на маленьком безымянном полустанке. Смены бригады тут никак быть не могло, а между тем в голову поезда прошел железнодорожный рабочий и отцепил паровоз. Почему? Зачем? Антон побежал к штабному вагону.

— Будем, начарт, разгружаться! Дальше — своим ходом. Туда!..

Антон проследил за вытянутой рукой Ганагина. Там, в той стороне, куда он показал, вполнеба полыхало багровое зарево.