Как ни продуманно, ни осмотрительно действовала группа, фашистам удалось-таки выйти на ее след. Чешские друзья предупредили разведчиков, что готовится облава большими силами. Нищименко, решивший не вступать в бой с немцами и вывести группу из кольца, двинулся за перевалы.

Сначала пробирались напрямую через колючие кустарниковые чащобы, до крови раздирая лицо и руки; преодолевали хаотические нагромождения камней, густо покрывая ноги синяками и ссадинами. Потом стало легче: в зарослях папоротника Адик нащупал тропку, проложенную сернами. Она вывела к скалам, надежно прикрывшим разведчиков с флангов. По этой тропке и уходили все дальше и дальше. Но гитлеровцы не отставали, упорно следовали по пятам.

Росло нервное напряжение, давила физическая усталость. Всем было одинаково трудно, но Гале — особенно. Тоненькая, худенькая, она, словно лозинка от напора ветра, шаталась от усталости. Но сделать даже короткую передышку нельзя.

Товарищи хорошо понимали, каково ей. Адик, шагавший рядом, не только понимал, но и видел, что переставляет ноги Галя через силу. Раз заметил, как она споткнулась на ровном месте, едва не упала. В другой раз встретился с ее глазами, как бы подернутыми дымкой. И тогда Адик, стискивая винтовку, приблизился к Нищименко, чтобы не слышали другие, проговорил вполголоса:

— Есть у меня, командир, план…

Нищименко слушал не перебивая. А когда Адик замолчал, сдавленно спросил:

— Ты понимаешь, чем тебе это грозит?

— Конечно, командир. И если бы другой был выход… Но ведь только так можно задержать этих шакалов, пся крев! Другого-то выхода нет?

— К несчастью, нет.

Группа втянулась в ущелье, столь глубокое, что было в нем холодно и сумрачно, как на дне заброшенного погреба. За ущельем начинался очередной горный перевал, а в нем — замаскированное кустами скальное углубление. И это оказалось то самое, что нужно было Адику. Он снова поравнялся с командиром группы, сказал:

— Вот здесь…

— Да, — согласился Нищименко, — лучшего места не придумаешь. И каменное укрытие — что твой блиндаж, и обзор из него отменный, и для германов лишь одна дорожка — ущелье.

Он отдал Адику весь личный запас «карманной артиллерии» — четыре гранаты, затем притянул его к себе, поцеловал:

— До свиданья!..

— До видзеня!

Примерно через полчаса, уже на перевале, разведчики услышали стрельбу вражеских автоматчиков. Они строчили яростно, без передышки.

— По Адику, — сказал Агроном, как только пальба прекратилась. — Да, видно, вслепую бьют. Иначе, если б обнаружили и полезли на него, пустили бы в ход гранаты. Вот и выходит… вслепую. А сам он наверняка открыл счет.

Галя тоже не сомневалась: кое-кто из преследователей уже отвоевался. Стрелял Адик всегда без промаха — его меткости мог позавидовать первоклассный снайпер. Но вот что сам при этом невредим, уверенности не было. Ведь какой бешеный огонь повели фашисты! Может быть, жизнь его оборвалась, и теперь навсегда…

Однако через три дня Адик снова присоединился к боевым товарищам.

— Слишком рано вы меня похоронили, дроги пшиятели, — говорил онемевшим от радости разведчикам. — Я еще не закончил счеты со швабами.

Он заметно похудел, оброс рыжеватой щетиной, но настроение у него было отменное. Нежно поглаживая винтовку, неторопливо рассказывал:

— Вначале, когда из ущелья выползли швабы, я принялся за голову — уложил офицера. Затем фельдфебеля. После этого — отделенных унтеров. Что оставалось делать осиротевшим солдатам? Убираться, пока ноги целы. Так они, холера ясна, и сделали.

Казалось, беда миновала, но она — как репей: прицепится, скоро не отдерешь. Не успели разведчики хорошенько отдохнуть после хождения по перевалам, как гестапо арестовало Остова. Когда Галя передавала об этом в Центр, ее пальцы мелко-мелко дрожали. Такое случалось крайне редко. И с тех пор как умерла мама, ни разу не плакала. А сегодня никак не могла остановить слезы. Смахнет рукавом, а они снова катятся по ввалившимся щекам. Горько, невыносимо горько было сознавать, что нет человека, вместе с которым столько пройдено, перевидено, пережито в тылу врага!

Боль, вызванная потерей товарища, так стиснула сердце, что ни о чем другом думать Галя не могла. А между тем поразмыслить было о чем: и Галю, и остальных разведчиков едва не постигла трагическая участь Остова. Спасло их то, что словацкие друзья, специально приставленные к оберштурмбанфюреру Шиберле, подслушали его разговор с посыльным из гестапо о новой облаве и успели предупредить Нищименко.

Прости-прощай, Остов! И ты прощай, Каменитая. Нет, о твоей избушке, скрытой от посторонних взоров густым орешником, враги все еще ничего не знали, иначе нагрянули бы сразу. Однако зачем напрасно испытывать судьбу?

И Нищименко снова повел разведчиков за перевалы. Шли ускоренным шагом, чтобы как можно быстрее добраться до Лысой горы — нового места базирования. Сведения о противнике должны передаваться беспрерывно. Они так нужны сейчас! Советские войска уже стояли у предгорий Бескид.

Фашисты понимали: если они не удержатся и здесь, то на что же надеяться в дальнейшем, где найти еще более неприступные естественные преграды? И с яростью обреченных принялись за возведение укреплений. Круглые сутки, не прерывая работы ни на минуту, вгрызались в землю и камни. Извиваясь по-змеиному, протянулись новые окопы, траншеи, тут и там выросли доты. Всюду, где было можно, устанавливались зенитные орудия, противотанковые пушки, крупнокалиберные пулеметы. Высекая гусеницами искры, мчались танки, вслед за ними тянулись «фердинанды». По шоссе, по железной дороге подвозились снаряды, мины, фаустпатроны, густым потоком двигалась живая сила. По соседству с регулярными соединениями вермахта можно было увидеть и головорезов из ягдкоманд, и молодчиков охранных частей СС, до этого находившихся в протекторате. Так за весьма короткий срок возле Моравска-Остравы возник глубоко эшелонированный рубеж, сокрушить который, по мнению гитлеровского командования, было невозможно.

Нищименко, собрав разведчиков, подробно ознакомил их с создавшейся обстановкой. Заключил:

— Едва ли, друзья, нужно особо напоминать вам о необходимости сделать все возможное, для того чтобы способствовать успешному наступлению нашего фронта. Сами видите, как нашпигован здесь вражескими войсками каждый клочок земли. Разгрызть такой орешек действительно непросто. Поэтому и хочу лишний раз подчеркнуть: информации, как можно больше нужной информации на родную землю!

Зима нового, 1945 года в Бескидах выдалась суровая. Пронзительно и дико завывала вьюга, исступленные порывы ветра раздирали промозглый воздух. Снежная крупа, словно дробь, хлестала по обледенелым скалам, жалобно звенели вытянувшиеся в струнку стволы закоченевших сосен. Почти не стало птиц, реже встречались олени и серны — они спустились на равнину, там тише и не так холодно.

А Гале и здесь, на Лысой горе, было жарко. Прильнув к радиостанции, девушка пыталась связаться с оператором Павлова, передать накопившуюся за последнее время информацию: о прибывших эшелонах с «тиграми», о приезде из крупного пехотного соединения старших офицеров во главе с генералом, фамилия которого пока не уточнена. Были и другие сведения, однако установить связь не удавалось. Мешал радиопост абвера, находившийся поблизости. Только настроилась Галя на нужную волну — и гитлеровцы со своими глушилками тут как тут.

Ускользнуть от вражеских связистов помог уже не однажды испытанный прием: перебралась на новое место. А чтобы добраться до него, сколько потребовалось силы, ловкости, смелости — ведь в любой миг могла сорваться с того или иного каменного выступа и полететь в пропасть. Вот почему и на трескучем морозе девушку бросало в жар.

Не успев отдышаться — время торопило, — Галя установила рацию, приладила антенну, привычно отстукала свой позывной «Б-два-Н». Подождала немножко, снова отстукала. И вот — это каждый раз такая радость! — ответ с Большой земли. Поудобнее стиснула пальцами ключ — и полетели стремительно в эфир тире и точки.

Закончив сеанс, Галя долго сидела неподвижно, с безвольно опущенными руками, устало прикрыв глаза. Только теперь она почувствовала, какого невероятно нервного напряжения стоила ей эта передача. Но разве лишь эта? И прежние давались не легче. А будущие, возможно, потребуют еще больших усилий. Ну и пусть! Пусть будет труднее в пять, в десять, в сто раз! Лишь бы приблизить окончательный час расплаты с заклятым врагом.