Помогая друг другу, разведчики вскарабкались на Каменитую гору. Стояли молча, стараясь отдышаться, утихомирить дрожь в теле. Когда немножко успокоились, Нищименко сказал:

— Здесь будет город заложен!

Приступили к оборудованию базы. Работали споро, подзадоривая один другого. И облюбованное место нравилось — отличный обзор, в случае нападения гитлеровцев можно организовать круговую оборону, — и хотелось скорее приступить к тому, ради чего были заброшены в эту страну, — к передаче в Центр данных о противнике.

Но рации Иры и Оры молчали, хотя и базу оборудовали, и дни бежали своим чередом. Молчали потому, что необходимой информации не было.

— И не будет до тех пор, — непривычно хмурясь, говорил Нищименко, — пока не обзаведемся настоящей поддержкой местных жителей, не установим с ними прочных связей. Без этого мы — как деревья без корней.

Однако совсем не просто оказалось пустить такие корни. Разведчики могли посещать населенные пункты только ночью — днем о подобном и думать запрещалось. А далеко ли сходишь за ночь, хотя в октябре они довольно продолжительны. Тем не менее ухитрялись добираться до весьма отдаленных местечек. Яныч с Адиком побывали даже в Жилине, до которого десятки километров. В населенные же пункты поближе проторили стежки. Сначала туда ходили парами, а затем, освоившись, и в одиночку.

Один из таких походов завершился первой и потому, быть может, особенно ценной добычей. Чехословацкие товарищи снабдили подробной информацией о крупном складе с боеприпасами, где гитлеровцы хранили и артиллерийские снаряды, и патроны с гранатами, и даже бомбы.

— Передать! — распорядился Нищименко.

— Есть! — выдохнула Галя.

Получилось так, что она могла по установленному Центром расписанию сразу же выходить на связь. Не мешкая забросила антенну на разлапистые ветки ели, подключила питание. Рация нагрелась, ожила. Вспыхнули разноцветные огоньки, дрогнули на приборах стрелки. Осторожно поворачивая ручку, Галя настроилась на нужную волну. В наушниках — разноголосый гомон эфира: писк, треск, шорох. Послушала несколько секунд, потом быстро отстучала свой позывной: «Б-два-Н». Подождала, ответа не последовало. Чуткие пальцы снова легли на ключ, затем еще, еще… Вдруг ее напряженно-сосредоточенный взгляд полыхнул радостными искорками, по худощавому лицу разлилась счастливая улыбка. Оператор Павлова услышал-таки ее!

И потянулась между Большой землей и горой Каменитой невидимая, но прочная нить — тире и точки, точки и тире… Само собой разумеется, сведения были надежно зашифрованы.

Вскоре Ира доложила Арабу, что информация передана. Тот ответил:

— Выходит, порядок. Главное — с места тронуться. Дальше пойдет лучше.

Он не ошибся и на этот раз: с операторами Павлова установилась постоянная связь. Бывали сутки, когда радистки выходили в эфир по три-четыре раза. А то и чаще. По их сводкам товарищ Павлов стал принимать действенные меры: посылал бомбардировщики. И вот сначала взлетел в воздух вражеский склад с боеприпасами, а потом на одной из станций был уничтожен эшелон с оружием и боевой техникой…

Начальник отделения гестапо в Билой оберштурмбанфюрер Шиберле, как передавали втихомолку друг другу его подчиненные, рвал волосы. Поднялась на ноги вся полиция безопасности. Напасть, незамедлительно напасть на след разведчиков! И, еще точно не установив местонахождения группы, фашисты грозили ей самыми страшными карами. Узнал это Нищименко от человека, которого до того ни разу не видел в глаза.

— Будьте особенно бдительны, — мешая чешские слова с русскими, сказал незнакомец. — На вас готовится облава.

«Не провокатор ли?» — подумал Нищименко. А вслух спросил:

— Откуда вы взяли такие сведения?

Незнакомец усмехнулся:

— Я хозяин отеля. А в нем расквартировано гестапо…

Ни один мускул не дрогнул на лице Нищименко, и голос остался прежним — спокойным, сдержанным. Зато внутри все напружинилось. Если незнакомец на самом деле хозяин отеля, в котором живут гестаповцы, и если пришел он действительно с открытым сердцем и чистой душой — такому связному цены нет, такой может сообщать о гитлеровцах самые необходимые сведения. Ну а если провокатор, к тому же матерый?.. Незнакомец между тем продолжал доверительно и чуточку насмешливо:

— Хотя господа немецкие офицеры и считают нас, чехов со словаками, людьми низшего сорта, все-таки обойтись без наших услуг не могут.

— В номере, например, прибрать, — подсказал Нищименко, — принести чашечку кофе. Так?

— Да. Но не только. Иной раз приходится помочь раздеться, уложить в постель. Это — когда засиживаются в казино. Ну а если человек хватил лишнего, пусть он и голубой арийской крови, то что… что… Пословица есть у русских такая, не вспомню никак.

— «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»?

— Вот именно, вот! И знаете, чем хуже у них на фронте, тем в казино заглядывают чаще…

Нищименко согласно наклонил голову. Это он и сам заметил. Не ускользнуло от его наблюдения и другое, более важное. Раньше, еще каких-нибудь полгода назад, в огород своего командования гитлеровцы камешки не бросали. То ли верили ему, то ли просто боялись. А скорее всего, то и другое. Теперь же, когда дело идет к близкой развязке, у многих, соответственно, и языки развязались.

— Совершенно верно, — размяв в пепельнице недокуренную сигарету, сказал хозяин отеля. — Утром побеседовал я с одним жильцом. Как, мол, настроение, Рихард? Посмотрел он вокруг, не подслушивает ли кто, ответил:

— Гитлер капут!..

Встреча затянулась. Обостренная интуиция, которая за годы работы в разведке еще ни разу его не подводила, подсказывала Нищименко, что сидящий перед ним человек — верный, надежный, однако с окончательным выводом не спешил. Прощаясь, протянул руку, поблагодарил:

— Спасибо, соудруг!

Но едва посетитель ушел, Нищименко через верных людей стал наводить о нем нужные справки, ибо полагаться в таком деле лишь на интуицию, будь она даже сверхобостренная, — преступление.

Спустя неделю после встречи с Нищименко хозяин отеля прислал связного с письмом. Разведчики вскрыли конверт, а в нем записка из трех слов: прибыли подвижные пеленгаторы.

Агроном выругался:

— Вот гады, взялись за нас всерьез!

— А ты надеялся, будут шутить? — хмыкнул Нищименко. — Не-ет, брат, уж если сюда нагрянут… — Он внимательно, словно оказался тут впервые, окинул глазами Каменитую, лишний раз убедился, что взять их врасплох в такой крепости задача чрезмерно сложная, в случае же слишком большого неравенства сил можно скрытно уйти за перевалы. И пожалуй, не только для своих слушателей, но и для себя неожиданно заключил: — Вот и говорю: пусть нагрянут, если хотят поточить зубы об эти булыжники. Другое дело, осторожность и еще раз осторожность!

Разведчики остались на старой базе. Правда, прежде чем окончательно принять такое решение, командир группы, выбрав удобный момент, поговорил отдельно с радистками. Он знал: работать им здесь трудно, приему и передачам мешают поднимающиеся к небу скалы. Но зато эти же скалы, а точнее, эхо, рождаемое после удара о них радиоимпульса, путает все карты вражеских пеленгаторов. Ведь они день и ночь пытаются нащупать радиостанции Иры и Оры — толку пока никакого. Да и подвижные пеленгаторы, эти зеленые крытые фургоны с вращающейся кольцевой антенной на крыше, едва ли смогут, по крайней мере в ближайшее время, произвести точную засечку.

— Вот и давайте прикинем, что лучше: уходить или остаться? — говорил теперь Нищименко, пытливо поглядывая на девушек.

Те ответили: конечно же, расставаться с Каменитой, к которой привыкли, им не хочется. Работать трудно? Верно. А когда и где было легко? Облавы не прекращаются, а сейчас вот очередная готовится, и, видать, очень серьезно готовится? Да, так. Но разве на новом месте фашисты не будут за ними гоняться снова и снова?

Каменитую группа не покинула. Разведчики с еще большим рвением начали устанавливать контакты с людьми, имеющими, как тот же хозяин отеля, какое-либо соприкосновение с оккупантами.

Ценные данные доставлял разведчикам незаметный железнодорожный служащий из Пшивоза. Познакомился с ним через местных жителей вездесущий Адик.

— Как прикажете вас называть? — тщательно подбирая слова, спросил командир группы своего нового добровольного помощника.

Тот вскинул голову, расправил плечи.

— Я чех! Так и зовите.

У Чеха был острый глаз, крепкая память. Уже на четвертый или пятый день после знакомства с Нищименко он доложил:

— Через станцию проследовала целая дивизия. И видать, еще не битая, не потрепанная. — Предугадывая возможный вопрос, пояснил: — Да и откуда быть потрепанной? Из Франции прикатила!

Нищименко немедленно проверил: действительно ли так? Оказалось: да, все так. Гитлеровское командование перебросило в Бескиды не полк, не какое-либо иное воинское формирование, а именно дивизию. И что была она свежая, но измотанная тяжелыми боями, тоже подтвердилось. Ибо и на самом деле из Франции.

Информация ценнейшая, и Нищименко не мешкая отослал Ору с Ирой к своим рациям — приближался очередной сеанс радиообмена с Центром, пусть заранее подготовятся. Спустя полчаса покинул базу и сам. Очень заинтересовал его Чех, хотелось познакомиться поближе и, в частности, узнать, откуда у него такая осведомленность в военном деле.

— Вам довелось, видимо, в свое время побыть в армии?

Чех усмехнулся:

— Ни одного дня, соудруг. У меня врожденный порок сердца.

— Тогда?..

— Всю войну на железной дороге. Сколько встретил и проводил эшелонов! А имеющий глаз да видит…

— Имеющий уши, — подхватил Нищименко, — да слышит.

— Вот. Не сейчас, давно приметил: не все, что положено дивизии, имеется в полку.

— Верно, товарищ! Но есть еще вопрос: как установили, что дивизия именно из Франции? Тут уж количество боевой техники, скажем, не поможет.

— Это, соудруг, еще проще. По набору фотокарточек.

Сверху вниз — был он выше на целую голову — Нищименко посмотрел на Чеха, потеребил озадаченно переносицу, признался:

— Не улавливаю.

— Сейчас поймете. Едва эшелон остановился, солдаты рассыпались по перрону — продавать эти самые карточки. Мне стало все ясно. Я видел их раньше, когда был во Франции. Тьфу! — Чех брезгливо, гневно плюнул. — Рабочий люд стоном стонет, господа же развлекаются…

Впоследствии Ира и Ора еще не однажды передавали сведения, добытые Чехом. И часто товарищ Павлов благодарил за них — сведения были нужные и точные. Каждая такая похвала для разведчиков была дорога, приятна. Но особенно обрадовала их благодарность, полученная с Большой земли в канун Великого Октября. Значит, не с пустыми руками пришли они к празднику — преподнесли ему свой боевой подарок.

Вечером 7 ноября Нищименко собрал всю группу. Сидели за длинным столом, выдвинутым на середину халупы, надежно укрытой от чужих глаз высоким и густым орешником. В центре стола возвышалось огромное деревянное блюдо с дымящейся картошкой в мундире, по обе стороны от него — тарелки с розоватым салом, натертым чесноком и густо посыпанным крупной солью. Перед каждым — глиняная чашечка с горячим черным кофе.

— Дорогие товарищи! — негромко произнес Нищименко и замолчал — волнение сдавило горло. Через минуту-две заговорил еще тише, еще взволнованнее: — С праздником, дорогие мои товарищи!.. С самым светлым и радостным нашим праздником — Двадцать седьмой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!

Лишь после того как, закончив коротенькую речь, Нищименко сел, люди потянулись к хлебу, перекатывая в ладонях все еще пышущие жаром картофелины, сдирая с них кожуру.

Когда слегка утолили голод, слово взял Остов.

— Сегодня у нашей группы, друзья-товарищи, еще одна знаменательная дата. Ровно месяц назад, день в день, мы впервые ступили на эту землю. Не забыли?

— Как можно!

— До-олго помнить будем!

Потянулись воспоминания, начали подсчитывать, а что же удалось им сделать за этот месяц. И обнаружили: много, очень много. Не знающие устали пальцы Иры и Оры отстукали десятки и десятки радиограмм. А ведь добывание сведений для каждой из них сопряжено с невероятными трудностями.