Галя Сущева и Лида Вербовская были заняты сугубо женским делом — одна стирала, другая гладила, — когда, открыв дверь в их комнату, Адам Евсеевич Нищименко с порога провозгласил:

— Товарищи радистки, принимайте важного гостя!

Сказано это было шутливым тоном, но в голосе своего командира девушки уловили серьезные нотки. Одновременно спросили:

— Есть новости, товарищ капитан?

Нищименко прошел к столу, положил на него полевую сумку, не спеша вынул вчетверо сложенный листок бумаги, развернул и лишь после этого ответил:

— Пришел приказ. Вот, слушайте: «Состав группы: командир Араб, — Нищименко ткнул себя пальцем в грудь, — заместители Остов, Агроном, радистки Ора, — он посмотрел на Лиду, затем перевел взгляд на Галю, — Ира…» Дошло?

Девушки кивнули.

— Хорошо. А еще в группе Яныч и Маренич. Тоже дошло? Слушайте дальше: «В ночь на 7 октября 1944 года убыть авиадесантом в тыл противника для выполнения специального задания, с приземлением в районе 20 километров западнее Моравска-Остравы».

— Моравска-Острава, — медленно протянула Лида, — Моравска-Острава. Это же, если не ошибаюсь…

— Не ошибаешься, — не дал договорить девушке Нищименко, — в самую точку попала. Скажите, как нам везет, а? Побывали в Польше, теперь вот в Чехословакию махнем…

— Себя покажем, на других посмотрим, — улыбаясь продолжила Галя.

Засмеялись и Нищименко с Лидой, припомнив, во что превратились их «смотрины» в Восточной Польше, каких неимоверных усилий стоило выбраться оттуда. Гитлеровцы устроили им там настоящую западню, перекрыли все дороги и тропинки. Нищименко и его боевые друзья уже слышали клокочущее дыхание спущенных с поводков овчарок и все-таки успели первыми добежать до болота. Потеряв их след, собаки яростно рычали, роняя с губ густую пену. Зато несколько минут спустя подоспевшие солдаты ягдкоманды остались весьма довольны. Это болото на их карте значилось непроходимым. И следовательно, оно уже засосало проклятых советских дьяволов на веки вечные. А раз так, можно смело докладывать начальству: группа разведчиков, бывшая на протяжении длительного времени неуловимой, наконец-то уничтожена.

— А вдруг они все еще держатся? — засомневался один из гитлеровцев. — Сунули в рот камышинки и дышат через них…

Его одарили насмешливо-презрительными взглядами.

— Попробуй-ка сам подыши в этой вонючей жиже!

И фашисты отправили по команде победное донесение, искренне веря в его достоверность. Откуда им было знать, что вместе с разведчиками находился коренной варшавянин Адик, что этот Адик заблаговременно успел связаться с местным лесничим — и тот потайными тропами вывел их из болота.

Группа вернулась на Большую землю — в Городок Львовской области. Здесь разведчики, как и было приказано Центром, отдыхали: спали вдоволь, ели вовремя и досыта, сражались в шахматы, шашки. И сначала им, уставшим, похудевшим, казалось, что подобная жизнь не наскучит и месяц, и больше. Однако прошли считанные дни, и они начали тосковать по новым боевым заданиям. Поэтому, встречаясь с командиром, неизменно спрашивали:

— Когда?

И вот получен ответ: в ночь на 7 октября.

— Привести все в полный порядок! — распорядился Нищименко. — Чтоб ни малейшего упущения!

— Есть! — четко, по-военному ответили разведчицы.

Они снова и снова осматривали оружие, запасались боеприпасами, колдовали над рациями. И когда наступил назначенный день, вернее, ночь, были полностью готовы к новому поединку с гитлеровцами.

Прежде чем подняться в воздух, летчики решили познакомиться с не совсем обычными пассажирами. Первым представился командир корабля, потом назвал себя штурман.

Им отвечали:

— Араб.

— Ора.

— Адик.

— Ира…

Летчики переглянулись, хмыкнули:

— Все понятно. По местам!

Рев двигателей, стремительный разбег — и «дуглас» послушно оторвался от аэродрома. Полет должен был продолжаться несколько часов. Как же сделать, чтобы он не показался утомительно долгим? И чтобы, главное, не думать, что их ждет там, внизу, в минуты приземления в логове врага. Лишь бы фашисты не взяли на мушку еще в воздухе. А уж почувствовав под ногами твердую опору, разведчики сумеют постоять за себя.

Чтобы отвлечься от тревожных раздумий, Галя мысленно перенеслась в довоенные годы, в родные края — это всегда помогало. Прикрыла глаза — и уже не сердитый рокот двигателей слышит, а чудится ей ласковый говор накатывающихся на песчаный берег Волги светлых струй. Не в воздушные ямы проваливается самолет, а это с гребня на гребень перекидывают ее озорные волны, поднятые тяжелыми плицами рядышком прошлепавшего парохода…

— Приготовиться!

Будто стайка вспугнутых воробьев, разлетелись Галины видения. Открыла глаза — в двух шагах стоял штурман. Повторил еще громче, внятнее:

— Приготовиться! Подходим к точке.

Галя пружинисто поднялась, направилась к двери. Прикусила губы, шагнула в зловеще настороженную черную бездну. Упругий воздух хлестнул по лицу, сбил дыхание. А затем последовал сильный толчок. Значит, парашют раскрылся, и, значит, пока все в порядке. Теперь бы только благополучно достигнуть земли.

Опустилась Галя рядом со старой сосной. Едва укротив парашют, бросилась к ней, прижалась всем телом к шершавому стволу. Стискивая в руке пистолет, всматривалась в ночные тени — глаза от напряжения режет, прислушивалась — и далекий писк комара уловила бы. Но тихо-тихо вокруг. Лишь слышно, как гулко стучит собственное сердце да невозмутимо-деловито тикают наручные часики.

Незадолго до рассвета донесся приглушенный расстоянием хохот филина, от которого прежде, в таком далеком теперь детстве, у Гали пробегали мурашки по спине, а сейчас этот дикий хохот был таким милым, таким долгожданным.

— Яныч! — чуть не вскрикнула она вслух. — Яныч! Наконец-то!

По-прежнему держа наготове пистолет, двинулась в ту сторону, откуда подал условный сигнал Яныч — изумительно умел подражать филину этот славный парень. Его и увидела первым. Сидел на корневище поваленной бурей березки. Подальше смутно вырисовывался силуэт лейтенанта Дмитрия Мелентьевича Доли — Агронома, затем отыскала торопливым взглядом командира. Тут же находились Ора, Остов. Все в сборе, кроме Маренича и Адика. Шепотом спросила у Нищименко:

— Еще не пришли?

— Давно. В разведку послал. Так что не за них пришлось волноваться — за тебя. Опять унесло?

— Опять, — вздохнула Галя. — Надо было, наверное, груза на меня побольше…

— Чтобы, приземляясь, ноги поломала? — вполне серьезно произнес Нищименко. Помолчал, прислушиваясь к лесным шорохам, затем, приглушив голос, заговорил снова: — Надо было в детстве калачей есть больше, они у вас, в Поволжье, говорят, отменные. С калачей знаешь как поправляются — во-о! Тогда не была бы ты такой…

При едва проклюнувшемся рассвете Галя увидела, как Нищименко сначала широко развел руки, будто хотел обнять бочку, потом покрутил в воздухе одним лишь указательным пальцем.

Такой уж он был человек, Адам Евсеевич, не мог без шутки. В каких только переплетах не доводилось ему бывать! Не однажды казалось: все, крышка, гитлеровцы взяли за горло. А он подмигнет бойцам, улыбнется радисткам: «Э-гей, друзья, выше нос! Живы будем — не умрем!»

Кроме этой врожденной черты характера — никогда не унывать, не падать духом и в безвыходном, казалось бы, положении не расставаться с шуткой-прибауткой, — кроме этой черты характера Галю всегда поражало и непоколебимое хладнокровие Нищименко в минуты крайней опасности, умение найти единственно правильное решение, вселить в своих подчиненных твердую веру: все будет хорошо.

Сейчас обстановка была тоже не из простых. Добро, если враги не засекли самолет. А если засекли, что вероятнее всего! В любую минуту тревожно настороженную тишину могут вспороть трескучие очереди автоматов, разрывы гранат.

Неслышно ступая — ни одна сухая ветка не хрустнула под ногами, — Нищименко приблизился к Агроному, сказал ему два-три слова, и тот согласно закивал. Потом что-то шепнул на ухо Оре, и она, чтобы не прыснуть вслух, поспешно прикрыла рот рукой…

День медленно, незаметно, но властно накатывался на дремучие Бескиды. Еще в вышине, чистые и ясные, теплились звезды, еще в низине колыхался, словно взбитая мыльная пена, густой туман, а здесь, на приютившей разведчиков поляне, стало просторнее и светлее. Окаймляющие ее деревья уже не казались сплошной черной стеной, теперь каждое из них можно было различить в отдельности, а просвечивающее между ними небо на востоке приобрело нежно-розоватый оттенок.

Перед самым восходом солнца вернулись Маренич с Адиком.

— Угодили в самую середину осиного гнезда, — доложил один из них.

— Змеиного, — сделал поправку второй.

— Встречи не миновать? — коротко спросил Нищименко.

— Пожалуй, нет, — согласился Адик. — Заявятся, как только туман малость поредеет.

— Значит, у нас еще есть время…

— Конечно, — охотно поддержал Маренич. — Надо уходить как можно глубже в лес.

— Надо, — задумчиво протянул Нищименко, — непременно надо…

И он повел группу. Только не глубже в лес, а, наоборот, в противоположную от него сторону. Шел твердо, уверенно, словно бывал тут уже не раз. По каким-то одному ему известным признакам определяя направление, выбрался к рощице, где под первыми лучами солнца полыхали десятка три березок да примерно столько же горных елей. Здесь разведчики и залегли. Положили гранаты так, чтобы они были под рукой, прильнули к оружию, готовые немедленно открыть огонь.

Но вступать в бой им не пришлось. Вынырнувшая из низины цепочка гитлеровцев начала охватывать лес, не удостоив рощицу даже взглядом. Чтобы не дать преследуемым уйти далеко, очень торопились. То и дело слышалась резкая команда:

— Вперед! Вперед!..

Держа наготове автоматы, фашисты скрылись среди деревьев. А разведчики лежали, стараясь не разговаривать, не шевелиться. Хотя фашисты и попались на удочку Нищименко, считать их глупыми было бы по меньшей мере неразумно. Они могли где-то тут, недалеко от рощи, устроить засаду, что, скорее всего, и сделали. Следовательно, оставалось одно: ждать, пока гитлеровцы не закончат прочесывание леса, ждать, пока спасительный покров ночи вновь не опустится на Бескиды.

Ох как это было трудно для Гали, для ее друзей-товарищей — ждать, ждать! Страшно трудно! Но понимали: иного выхода нет. И чтобы пролетавшие над рощицей болтливые сороки не подняли базарную трескотню, по-прежнему лежали безмолвно, неподвижно. И только когда становилось невтерпеж, осторожно-осторожно протягивали руки, незаметно смахивали безбоязненных жучков, муравьев, мошек, от укусов которых тело покрывалось зудящей сыпью.

Наконец день пошел на убыль. Все дальше тянулись по земле тени от деревьев, все тише становилась среди них возня пичужек. А вот на небе засветилась и первая звездочка. Из-за оскалившего гигантский зубец утеса выглянула луна.

— Подниматься, — подал голос Нищименко.

Галя выпрямилась, помахивая руками, прошлась туда-сюда. Было это так приятно, сладостно — двигаться, сколько хочешь, — что чудилось ей, теперь она может шагать всю ночь напролет без единой передышки.

Сначала вокруг было тихо, спокойно. И они беспрепятственно продвигались вперед, делая короткие остановки лишь для того, чтобы осмотреться и прислушаться. Но затем пришлось затаиться в густых кустах. Наперерез разведчикам шло довольно крупное подразделение эсэсовцев.

— Не те ли ловцы, что ходили по наши души? — предположил Адик.

Нищименко согласился:

— Вполне возможно. Вон и белые свертки какие-то несут. Наверно, вынюхали парашюты.

— Но мы же, — усомнилась Галя, — спрятали их на совесть. И ямки выкопали, и прошлогодней листвой засыпали.

— Тоже верно. Но какая разница?! Хрен редьки не слаще. Те или не те — для любых гитлеровцев мы лакомый кусок. Попадись в лапы, проглотят живьем, с потрохами…

Постепенно гулкие шаги фашистов затихли, и бойцы продолжали свой трудный путь. Впрочем, теперь он стал гораздо легче. К ним присоединился Ян. Это был первый из местных жителей, который, как впоследствии и многие другие его соотечественники, стал в группе разведчиков своим человеком.

Без дороги, вырисовывая на хорошо изученной им местности замысловатые зигзаги, Ян повел новых друзей дальше. К середине ночи вышли на неприметную горную тропинку, что находилась как раз на стыке двух вражеских застав. По ней и проскользнули благополучно в нужный район.