Что такое комочек технического вазелина величиною с грецкий орех? Может ли он, нефтепродукт, предназначенный для смазывания машин, колес, различного оборудования, насытить взрослого человека, отощавшего от длительного голодания на нет, да к тому же если этот комочек выдается раз в сутки? Тут вроде бы нечего и спрашивать, все ясно так. А между тем когда полностью кончились продукты питания, именно вазелин поддерживал жизнь четверых парней. Они не задавались целью установить, содержатся ли в вазелине какие-либо калории, полезен он для организма или вреден, не думали о том, что брать его в рот противно до коликов в животе, для них важно было другое: знать, что каждый день, в двенадцать ноль-ноль, Зиганшин тем же голосом, какой был у него в начале дрейфа, объявит:

— Обед!

И они с величайшим нетерпением ждали эту слегка протяжную, слегка гортанную команду, больше того, они жили ею. А теперь вот все, конец: наступает двенадцать ноль-ноль — Асхат молчит. Нечего ждать, не на что надеяться. Только лежать. Не садиться, стараться меньше шевелиться. Таков строжайший приказ старшины баржи. И солдаты беспрекословно выполняют его. Понимают: лишь так можно сохранить остаток сил. Но, о господи, как тоскливо, как невыносимо тоскливо лежать, лежать. День тянется бесконечно, от восхода до захода солнца — целая вечность, тут с ума сойти можно!..

Разум ребят оставался ясным, чистым, а настроение, чему я не перестану удивляться и восхищаться до последнего часа своего, по-прежнему оптимистичным.

— Как же так, Асхат, — снова и снова там, в шенталинском лесу, спрашивал я, — как же так, ведь столько времени совершенно без пищи?

Поняв, что от ответа на мой вопрос ему не уйти, Асхат сверкнул в улыбке белыми зубами.

— Ну а духовная? Разве можно не брать ее в расчет? Разве напрасно сказано: не хлебом единым живет человек?

Кто же снабжал их духовной пищей, где черпали ее? Больше всего и чаще всего роль «кормильца» брал на себя Иван Федотов. Кажется, не было в нашей стране такого истинно народного героя, о котором Иван не мог бы поведать удивительнейшие истории. Причем в его изложении неизменно получалось, что любая из этих историй напоминала, учила, требовала: вот так, не сгибаясь, надо жить, так, наперекор всем жестоким испытаниям, невзгодам, стихийным бедствиям, бороться за жизнь. Пока в теле оставалась хоть капля крови, пока не оборвалось дыхание…

Разумеется, многих и многих героев, о которых вел речь Иван, Зиганшин, Крючковский, Поплавский знали и сами. Читали о них книги, видели кино. Это, однако, не мешало им рассказы товарища воспринимать с неизменным интересом, и как раз именно потому, что в каждом подобном рассказе явственно слышали столь необходимое, жизненно важное и нужное:

— Держаться, друзья! Чего бы то ни стоило, держаться!

Начиная очередной разговор о прославленной в народе личности, Иван, как правило, напоминал:

— Я рассказывал вам, ребята, о Дзержинском и Фрунзе, Котовском и Вилонове. Сегодня — повесть о Зое Космодемьянской…

Завидной была у Федотова память и на стихи. Поэму «Василий Теркин», например, знал наизусть чуть ли не всю. И сколько раз ни читал это великолепное творение Твардовского — сослуживцам не надоедало. Наоборот, частенько просили:

— Ваня, давай-ка про нашего бойца.

— А что, однако? — деловито осведомлялся он. — Какую главу?

— Любую, Ваня. А лучше с самого начала. «От автора» и давай.

— Ну что ж… — Сосредоточиваясь, Федотов на некоторое время замолкал. Не нарушали покоя и его друзья. Только слышалось, как о борта самоходки бьются тяжелые океанские волны. — Ну вот:

Обычно в этом месте слушатели, до последнего, ливневого, дождя испытывавшие постоянную жажду, не удерживались, восклицали:

— Это уж точно! Хоть из чертова болота, только бы вода. — Спохватывались, каялись: — Извини, пожалуйста, друже. Продолжай.

И Федотов продолжал:

И в этом месте слушатели тоже редко обходились без комментариев — сравнивали, какая пища вкуснее и сытнее, вспоминали запах свежеиспеченного хлеба, хруст поджаренной корочки, бульканье мясного бульона. Впрочем, так было, пока на барже имелись, пусть и скудные, продукты питания. Потом, когда они кончились, Зиганшин попросил ребят от подобных комментариев воздерживаться. А после того как разделили последний комочек технического вазелина, вообще запретил говорить о еде.

— Но почему, командир?

— Не враги вы себе? Нет? Потому.

— Теперь начинаем догадываться. А ты все-таки расскажи подробней…

— Честное слово, ребята, не хочется. Но раз настаиваете, ладно. Только не подробней, а предметней, что ли…

Федотов, Поплавский, Крючковский, по обыкновению, лежали, уставив изможденные лица с заостренными носами в безмолвный небосвод, Асхат, упираясь спиной в клотик, сидел: так он мог вести круговой обзор, чтобы, если где-то на горизонте снова покажется корабль, не прозевать его. И сейчас, прежде чем продолжить беседу, окинул цепким взглядом безбрежные дали океана. Они по-прежнему были безжизненны, пустынны.

— Ну коль хотите подробней, начну издалека, не удивляйтесь. Значит, так. Есть у нас, в Куйбышевской области, село Подстепки, а в этом селе живет Герой Советского Союза Владимир Петрович Кудашов. Во время войны он был разведчиком. Однажды, дело происходило уже в Венгрии, Кудашов привел «языка», который как раз и занимался такими разговорами.

— Какими, Асхат?

— Ну о еде. До фронта этот фашист, его Гансом звали, служил в Освенциме. Сами знаете, там погибло четыре миллиона человек. И немало из них — по вине Ганса. Что он, гадина, делал? Переодевался в полосатую арестантскую одежду, подсаживался к какой-нибудь группе военнопленных и начинал: до войны, дескать, ел он то, до войны пил се. Ну люди были голодны до невозможности, и иные таких разговоров не выдерживали, с ума сходили, а некоторые «на проволоку» шли. Так в том концлагере называлось самоубийство. Он был огражден колючей проволокой, по ней проходил ток высокого напряжения. Ну стоило прикоснуться к этой проволоке голой рукой или еще чем-то — и конец…

Асхат устало опустил голову, прикрыл глаза. Больше, считал, рассказывать ему нечего, да и незачем, ребята наверняка поняли все досконально. Действительно, в последующие дни ни один из них ни разу не заговорил о еде. Зато дружно, в три голоса, стали просить:

— А дальше, командир, дальше! Интересно же, как Кудашов захватил этого садиста. Или, может, сам не знаешь?

Он знал. И с такими подробностями, словно сам ходил с бесстрашным разведчиком за «языком». Немудрено. Ему довелось перед армией побывать и на встрече с Кудашовым в районном Доме культуры и прочитать о нем в областной газете большой обстоятельный очерк. Не вдруг согласился Асхат выполнить просьбу по другой причине — сказывалась его врожденная сдержанность, некоторая даже замкнутость. Но, поразмыслив, пришел к выводу: если согласится и расскажет, то убьет сразу двух зайцев. И от невеселых мыслей отвлечет своих друзей, и услышанное пойдет им на пользу. Да, у них сейчас беспощадный враг — голод мертвой хваткой вцепился в горло. Но ведь он единственный. Кудашова же враги подкарауливали на каждом шагу, и куда более жестокие, готовые на мгновенную расправу.

— Ладно, — сдался Асхат, — слушайте…

Рассказывал неторопливо, тщательно подбирая и взвешивая — годится ли? — каждую фразу, каждое слово.

…В землянке тускло мерцала коптилка, сделанная из артиллерийской гильзы. Командир взвода лейтенант Парицкий досадливо поморщился. Разве разберешь при таком свете, какое выражение лица сейчас у этого высоченного, упирающегося в потолок головой сержанта? Подошел к нему вплотную, сказал:

— Помните, Кудашов, задание ответственное. Сам командующий фронтом приказал достать сведения о противнике.

— Ясно, товарищ лейтенант.

Пригнувшись, Кудашов вышел из землянки. Здесь его ждали ефрейтор Суслов и рядовой Якушев.

— Пошли!

Была глубокая осень. Деревья стояли голые, они давно сбросили с себя свой пышный наряд. Но ни один листок не зашуршал, ни одна ветка не треснула под ногами разведчиков. Впереди прорезалась темно-серебристая полоска — Дунай.

Кудашов и его товарищи остановились возле воды, осмотрелись. Все правильно. Вышли точно в заранее намеченное место. Вон справа смутно вырисовываются очертания подорванного железнодорожного моста через реку. Здесь удобнее всего переправляться на ее противоположный берег.

А на противоположном берегу — враг. Попадешь ему в руки — крышка. Но разведчики остались незамеченными. Резиновая лодка мягко ткнулась широким носом в песок. Держа пистолеты наготове, выбрались из нее, двинулись дальше.

Первым, неслышно переставляя ноги, шел сержант. За ним — рядовой Якушев. Замыкал группу ефрейтор Суслов — бывалый, опытный воин, не один раз вместе с Кудашовым ходивший и в разведку, и за «языком». Торопились. До рассвета надо было как можно глубже проникнуть в тыл врага.

Остановились на опушке леса, когда из-за горизонта брызнули первые лучи солнца.

— Отдохнем, — сказал Кудашов и посмотрел на Якушева. По всему было видно, за эту ночь устал он страшно. — Трудно, брат? А все-таки держись. Где-то близко фашисты.

— А они — вон, — мотнул головой Суслов, — легки на помине.

Метрах в трехстах от разведчиков, прикрытых деревьями, маршировал строй гитлеровских солдат. Наметанный глаз Кудашова различил у каждого из них по котелку.

— На завтрак идут. Пусть. Пока жрут, посмотрим, что у них тут. Придвинемся-ка поближе…

Через ажурное сплетение веток увидели замаскированное орудие, потом второе, третье… В блокнотике Кудашова появилась первая запись. Затем к ней присоединились другие. Они вобрали в себя все, чем интересовалось наше командование: количество увиденных танков, минометов, численность живой силы противника…

…И вот, внутренне собранные, настороженные, чутко прислушиваясь к каждому шороху, внимательно всматриваясь в каждый предмет, трое идут дальше. Ориентиром им служит далекое зарево. Это пылает Будапешт.

Внезапно Кудашов резко останавливается, делает шаг назад, ложится на землю. Суслов и Якушев, еще не зная, в чем дело, мгновенно следуют его примеру. Кудашов подползает и шепчет:

— Смотрите направо. Видите отдельное дерево? А еще правее…

А правее дерева — небольшой домик. Вокруг него, позвякивая автоматом, ходит часовой.

«Значит, — думает Кудашов, — домик непростой».

И он принимает решение: проникнуть в дом. Но для этого сначала надо снять часового.

— Пойду я, — говорит Суслов.

— Товарищ сержант, разрешите мне, — горячо просит Якушев.

Кудашов беззвучно смеется:

— Чтобы не завидовали друг другу, я сам.

Вынул нож, проверил его лезвие, снова всунул в чехольчик и пополз по-пластунски к дереву, от которого легче было подобраться незаметно к часовому.

Суслов и Якушев, готовые в любой миг броситься на помощь командиру, намертво стиснули рукоятки пистолетов. Но впереди тихо. Так прошли три минуты… пять… десять. И вдруг рядом, будто свалившись с неба, выросла фигура Кудашова. Натужно дыша, отрывисто бросил:

— Штаб… За мной!..

Дверь оказалась запертой изнутри.

— В окна! — приказал Кудашов.

Ударом плеча вышиб раму, бросился в комнату. За ним прыгнули Суслов с Якушевым.

Вскочили проснувшиеся в доме гитлеровцы. Их было двое. Оба офицеры — майор и обер-лейтенант. Майор судорожно схватился за кобуру (спал он одетым), но не только выстрелить, даже вынуть парабеллума не успел. Обер-лейтенант хотел позвать на помощь — крик застрял в горле…

Кудашов брезгливо покосился на трупы гитлеровцев:

— Малость мы погорячились, отменные были бы «языки». Впрочем, вести их слишком далеко, возьмем ближе к передовой. Забираем из стола и железного ящика документы.

Вскоре разведчики уже были в сосновом бору. Знали: чтобы напасть на их след, фашисты примут все меры. Потому-то Кудашов приказал продвигаться всем порознь. Убьют одного, у двоих останутся нужные нашему командованию сведения, убьют двоих — доставит документы третий.

Так и шли, не видя друг друга, но не теряя связь между собой. Остановились, когда рассвело. Кудашов сказал:

— Дождемся вечера здесь, в лесу. Замаскироваться!

Один забрался на дерево, другой спрятался в кустарнике. Кудашов нашел под корневищем вывороченной бурей сосны-великана то ли волчье, то ли еще какого зверя логово. В него и забрался.

Хочется и есть, и пить, и спать. Но воды и хлеба нет, а спать нельзя: вокруг рыщут гитлеровцы. Да и мысли тревожат о молодой жене. «Как-то она там, Клава, получила ли письмо, что я еще жив и здоров».

С месяц назад, при очередной, пятой по счету в этой войне контузии, у Кудашова выпал из кармана медальон. Подобрали его солдаты из другой части и отправили письмо Клавдии Федоровне: ваш муж пал смертью храбрых.

— Нет, — шепчет Кудашов, — я еще поживу.

И тут же слышит приглушенные отрывистые команды — гитлеровцы прочесывают лес. Постепенно голоса звучат явственнее, спустя некоторое время слышными становятся и шаги. Они ближе, ближе. Вот уже шуршат совсем рядом. И внезапно оборвались. Гитлеровец смачно высморкался, щелкнул зажигалкой. Ага, решил сделать перекур. Или, попыхивая дымком, потопает дальше? Нет, шагов не слышно. Значит, отдыхает. Кудашов осторожно раздвигает надежно скрывающие его убежище кустики дикой вишни, выглядывает. Немец, заложив нога на ногу, сидит на старом пне, спиной к корневищу. До него не больше пяти-шести метров…

Кудашов напружинился, бесшумной тенью метнулся вперед, ударил гитлеровца рукояткой пистолета по голове, засунул в рот кляп. А еще через минуту обмякшее тело Ганса скрючилось в тесном для двоих логове. Но не о тесноте думал Кудашов — жгла мысль: хватятся фашисты своего пропавшего товарища или нет? А если хватятся, вернутся ли на его поиски?

Очевидно, не хватились. И солнце зашло, и звезды высыпали на небе, гитлеровцев же не слышно. Можно трогаться дальше.

Подошли к Дунаю перед полуночью. Отыскали запрятанную резиновую лодку, посадили в нее Ганса, туда же погрузили захваченные документы, сами решили переправляться на бревнах. Сняли с себя одежду, вошли в реку. Ледяная вода стиснула грудь, сдавила дыхание: осень 1944 года была на исходе…

Довести рассказ до конца Зиганшину помешал непонятный клекот. То ли мотоцикл тарахтит, то ли стрекочет моторная лодка. Но на мотоциклах-то по воде не катаются, и лодки никакой — океан пустынен и гол, как облупленное яичко.

«Что это, неужели так шумит в ушах?»

А клекот все громче, все ближе. От него уже сотрясается воздух.

— Ребята, вертолет! Вертолет, ребята, вертолет!..

Он налетел со стороны солнца, завис над баржей. А вскоре показался американский авианосец «Кирсардж». Кто-то еще издали на ломаном русском языке кричал:

— Помощь вам, помощь вам!

…Последним покинул самоходку, как и подобает командиру корабля, младший сержант Асхат Рахимзянович Зиганшин. Он зарос густой бородой, щеки ввалились, в глазах — лихорадочный блеск. Каждый шаг дается с невероятным трудом — кружится голова, подкашиваются ноги. Но когда один из американских моряков, желая помочь, поспешно протянул руку, сказал решительно:

— Я сам!

Поплавский, Крючковский, Федотов — тоже бородатые, тоже пожелтевшие от голода — последовали примеру командира: от поддержки отказались, шли самостоятельно. Шли… А ведь за время скитаний в пустынном океане каждый из них потерял в весе по пятнадцать — восемнадцать килограммов!

Первый вопрос, который задал Зиганшин, когда он и его боевые друзья оказались на борту авианосца, был:

— Куда нас? — не скрывая тревоги, добавил: — Мы хотим скорее на Родину.

— Конечно, конечно, — последовало в ответ. — Но сначала вам нужно немножко окрепнуть, набраться сил.

Разговор этот произошел 7 марта. А 15 марта Телеграфное агентство Советского Союза сообщило:

«Сегодня утром (в 23 часа по московскому времени) советские воины — герои Асхат Зиганшин, Филипп Поплавский, Анатолий Крючковский и Иван Федотов на борту американского авианосца «Кирсардж» прибыли в Сан-Франциско».

На следующий день из нашей страны в Америку была направлена следующая телеграмма:

Уважаемый г-н Министр!

Министерство обороны Союза ССР выражает благодарность командиру и личному составу американского авианосца «Кирсардж» за спасение жизни четырем советским военнослужащим, застигнутым стихией в Тихом океане.

Экипаж авианосца окружил большой заботой и вниманием спасенных советских военнослужащих, что свидетельствует о поддержании американскими моряками хороших морских традиций и способствует укреплению дружбы между нашими народами.

С уважением