Спать в эту ночь невольным путешественникам не пришлось. Пока собранную дождевую воду сливали в бак, пока выжимали одежду и развешивали ее по палубе, из-за горизонта выкатился огромный шар солнца. Его лучи сейчас же рассеялись по всему океану, как бы подернув его бледно-розовой невесомой пленкой. Повеяло ласковым теплом.

— А ведь весна, ребята, настоящая весна! — воскликнул Крючковский. — Чуете, и воздух другой?

— Открыл Америку, — отозвался первым Иван. — По календарю она уже какой день, весна-то. Ну а воздух, однако, не хлеб, сыт не будешь.

Зиганшин обеспокоенно уставился на Федотова. Что с ним? Ночью не выдержал, сорвался. Сейчас — снова. Неужели нервы начали сдавать? Неужели так подействовало, что даже разнесчастный вазелин, который там, на суше, пожалуй, и за сто рублей не проглотишь, неужели подействовало, что даже он кончился? Следовало немедленно принимать какие-то меры, иначе дело может кончиться плохо. Если окончательно падет духом, тогда — конец. Сказал как можно спокойнее:

— Ты, друже, не так понял Толю. Весна, она в нашу пользу.

— Что-то, командир, не улавливаю.

— Сейчас уловишь. Как по-твоему, почему ни одна хотя бы распаршивая акула не позарилась на наши крючки?

— Стало быть, однако, не дура, потому, — чуть заметно улыбнулся Федотов. — Что ей голые железки-то глотать?

— Допустим, Ваня. Но не только. Сказывалась и зима. Сам знаешь, какой клев зимою. И совсем другой — весною. Еще, может, во-о какую подцепим.

Федотов пытливо-сосредоточенно посмотрел в глаза Асхата: серьезно говорит или просто голову морочит? То же самое, вероятно, подумали и Филипп с Анатолием. А Зиганшин и сам толком не знал, серьезно он или нет. С одной стороны, разговор этот начал, чтобы развеять мрачные мысли Ивана, вселить веру в благополучное будущее. С другой — почему бы и правда не поймать рыбину? Не мертвый же, черт побери, океан, водится же в нем какая-никакая живность, вполне возможно даже, что возле самоходки шныряет. Значит, вся загвоздка — как ее обхитрить, чем заманить.

— Может, еще, — тверже и увереннее повторил Асхат, — во-от такую выволокем. Надо только крепче покумекать.

— Мозги, командир, плохо шевелятся. Без сна же. И устали.

— Само собой, сначала поспим, отдохнем. Вы ложитесь, а я сейчас притащу из машинного бушлаты, дождь не должен был их тронуть.

Едва Зиганшин ушел, его подчиненные молча переглянулись и одновременно протяжно-горестно вздохнули. Вот до чего докатились, командир ухаживает за ними, как за малыми детьми. Опасается: если спустятся в машинное отделение сами, то обратно могут и не выкарабкаться. И ведь как ни чудовищно сознавать это, а прав он: на нет вымотал их голод, последней силушки лишил. Тем непонятнее, откуда у него-то берется все еще сила, как сумел ее сохранить?

— Двухжильный, что ли, он, а, Ваня?

— Бывают, Толя, такие люди — несгибаемые.

— Тише, ребята, идет…

Бушлаты и верно оказались сухими. Поплавский, Крючковский, Федотов накрылись ими с головой, согрелись и уснули. Асхат тоже было прилег, но сон к нему не шел — не давал покоя недавний разговор. Конечно, голый крючок — не приманка, тут Иван совершенно прав. Но почему не сработала ни одна блесна? Плохо делали? Вроде бы старались. Нет хищников? Куда же они все делись? Не та у самоходки скорость? А? А?..

Асхат почему-то решил, что если он установит, с какой скоростью несет их течение, то найдет ответ и на главную задачу — чем их блесны не нравятся рыбам? Впоследствии, когда он будет уже на берегу, точно узнает, что баржа проходила за сутки в среднем тридцать километров. И узнает это очень просто: пройденное расстояние разделит на проведенное в океане время. Но как было определить скорость движения сейчас? Приборов — никаких, на глаз — пустая затея: сколько ни смотри, впечатление такое, будто судно колышется на одном месте. Ничего удивительного. Вокруг до самого горизонта — вода, вода, вода, на ней ни единого темного пятнышка, и взгляду ухватиться решительно не за что.

Значит, вся надежда на блесну. Сделать ее не из алюминиевой ложки или жести от консервной банки, как делали до этого, а из другого материала, такого, чтобы добыча не хотела, да схватила. И тут уже без медной пряжки от ремня, как ни жалко, не обойтись. Если ее хорошенько надраить, блестеть будет не хуже золотой. И гвоздь, прежде чем согнуть его в крючок, тщательно отполировать, бородку для надежности поднять повыше.

Инструмент находился в машинном отделении, и надо было туда спускаться снова. А это невероятно трудно. Если бы ребята видели, как он, «двухжильный», час назад поднимался с бушлатами. От перенапряжения темнело в глазах, кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Но что поделаешь, спускаться все равно надо. Без инструмента не обойтись.

Пробыл Асхат внизу долго. Когда наконец выбрался на палубу и взглянул на солнце, оно успело и накалиться, и подняться высоко-высоко, в зенит.

Надрывное дыхание раздирало Асхату грудь, ноги подкашивались, по телу прокатывалась крупная дрожь. Ему бы посидеть, а еще лучше — полежать, однако у него было правило, выработанное в таком теперь далеком — дрейф, казалось, продолжается уже вечность — и в таком неправдоподобно счастливом детстве: начатое раз дело непременно доводить до конца. И не было случая, чтобы он изменил этому правилу. Почему же должен нарушить его сейчас, именно — сейчас? Нет-нет, о смерти и думать он не хочет, но тем не менее, может быть, оттого, забросит он блесну именно сейчас или нет, во многом зависит дальнейшая судьба всего экипажа. Почему бы не попасть рыбине килограммов на пять-шесть, а то и на все десять — двадцать? Океан же, тут водятся и не такие. Но пусть лишь на пять, на шесть, все равно можно растянуть надолго.

Асхат посмотрел на правый борт, затем на левый. До правого было чуточку ближе. Направился к нему. Шаги коротенькие, как у ребенка, который только учится ходить. Вот продвинулся вперед на метр, вот еще на полметра…

И он добрался-таки до борта. Осторожно, чтобы не перелететь через него в воду (от слабости качало из стороны в сторону), опустился на колени, свободный конец выплетенной из каната бечевки затянул морским узлом за металлическую скобу, второй конец с привязанной к нему блесной забросил в воду. После этого сделал получасовую передышку, а затем начал имитировать спиннинговое блеснение. Наверное, раз сто, а то и больше подтягивал бечевку к барже. Когда блесна, вынырнув из темной глубины, подходила к борту, видел: играет она в воде отлично, однако поклевки нет и нет.

«Но клюнет же, клюнет, все равно должна клюнуть!»

Он верил, что рано или поздно, а какая-нибудь рыбина непременно схватит крючок. И чтобы не прозевать столь ответственный момент, своевременно подсечь эту самую рыбицу, к ребятам присоединяться не стал, прилег тут же.

Друзья, давно уже сбросившие с себя бушлаты, ибо солнце грело весьма усердно, настойчиво звали его к себе:

— И отсюда увидим, Асхат. Иди же, веселее будет.

Он отказывался.

Вера в рыбацкую удачу по-прежнему не покидала его. Время между тем бежало своим чередом. День начал заметно гаснуть. Еще немножко, и солнце нырнет за горизонт.

Уже в сумерки, кинув в очередной раз взгляд на бечевку, Асхат заметил, что она почему-то ослабла.

«Блесна, что ли, за днище зацепилась?»

Но в следующий миг бечевка вдруг натянулась, как струна, и, прорезая воду, пошла в обгон баржи.

«Галлюцинация… Мерещится…»

На всякий случай ухватился за бечевку — по ней тотчас передались упругие, мощные толчки. Взяла, взяла, взяла! То было такое счастье, что Асхат едва не потерял сознание. Перестав дышать, дернул бечевку на себя. Сначала она чуточку подалась, но потом снова рванулась вперед и давай метаться туда-сюда. Рыбина почувствовала грозящую ей беду.

«Уйдет… Сейчас оборвет и уйдет…»

Потянул изо всех сил, какие только были, — от напряжения загудело в голове, — однако толку никакого. И Асхат понял, что одному ему не сладить, нужна незамедлительная помощь. Лихорадочно повернулся к друзьям, а их еле видно: здесь, в океане, ночь наступала до неправдоподобия стремительно и бывала она темной-темной.

— Ребята!

Ни один не пошевелился, не ответил, да и не мог ответить, ибо Крючковский, Поплавский, Федотов просто-напросто Зиганшина не слышали. От чрезмерного волнения он потерял голос, вместо крика — беспомощный хрип:

— Ваня! Толя! Фили-ипп…

Бечевка дернулась особенно сильно и, освободившись от непомерной тяжести, жалобно тренькнула. Асхату же почудилось, что это не бечевка тренькнула, это что-то у него внутри, под самым сердцем, оборвалось.

Долго-долго сидел он неподвижно, судорожно стиснув в мокрой ладони извлеченную из воды блесну. У нее был сломан крючок. А ведь сделал его Асхат из толстенного гвоздя, и вот — не выдержал. Уж не акула ли была? Или что-то еще крупнее?

Друзьям Асхат решил ничего не говорить, все равно не поверят. А коль поверят, хорошего тоже мало: начнутся напрасные — рыбину-то не вернешь — сожаления, переживания. Нет, лучше промолчать, пусть уж мучается один.

На следующее утро он смастерил новый крючок, а чтобы был как можно крепче, закалил. Однако рыба больше не брала.

— И не возьмет, — вздохнул Поплавский. — Ни за какие пироги.

— Почему, Филипп?

— Потому, Толя, что чудеса случаются лишь в сказках.

— Привет! А забыл: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»? Сам же любил эту песню.

— Любил. И пел. Но…

В разговор вклинился Федотов:

— Никаких «но», Филипп. Слышишь? И пел, и петь еще будешь. С меня вчерашний дурной пример не бери, и сейчас, однако, от того нытья муторно.

— Ваня, — энергично возразил Асхат, радуясь за солдата, который не постеснялся, в столь трудную пору нашел в себе мужество осудить свою минутную слабость, — Ваня, кто старое вспомнит, тому глаз вон!

— Спасибо, командир, учту. Однако, — Федотов виновато покачал головой, — меня, однако, что-то в сон клонит.

— Нас тоже, — признались Крючковский с Поплавским.

Асхат знал: это от голода, от слабости. Только какой смысл растолковывать? Тем более что и сами солдаты, конечно, понимают. Сказал:

— Вот и прикорните. А я блесну покараулю все-таки. Для очистки совести.

Что ж, совестью своей он мог быть доволен. Спать хотел тоже немилосердно, но, раздирая слипающиеся веки, снова и снова косил глаза на бечевку. Правда, напрасно. Зато ближе к полудню увидел альбатроса. Был он в каких-нибудь ста — ста пятидесяти метрах и, видимо, нацелился на баржу. Сведения об этих птицах у Асхата были самые скудные, даже толком не представлял, чем они кормятся, но когда, взмахивая могучими крыльями, альбатрос нагнал баржу, Асхат поднялся на ноги, вскинул кулаки:

— Кш-ш, дрянь такая, кш-ш!

Альбатрос не испугался и, вероятно, даже не удивился. Во всяком случае, принятого курса он не изменил, все так же размеренно-степенно сотрясая воздух более чем двухметровыми крыльями, неторопливо прошумел над баржей, обдав ее свежим ветром.

О том, чтобы сбить птицу, у Асхата и мысли не появилось. Чем? Оружие — на берегу, в казарме, а, скажем, гайкой или болтом, которых на самоходке достаточно, что сделаешь? Лишь легонько погладишь. Да еще вопрос: попадешь ли? И все же попытаться было надо. А вдруг?

«Эх, недотепа, ну, недотепа!» — запоздало ругал себя Асхат.

Такими уж несчастливыми, прямо-таки черными оказались эти первые мартовские дни. Мимо прошли корабли. Сорвалась рыба. А теперь еще вот альбатрос…