Пусть читатель припомнит начало этой маленькой повести, на минуту перенесется мысленно из далекого Тихого океана в шенталинские леса. Мы с Асхатом, раздвигая кусты руками, направились к зеленеющей вдали сосновой рощице.

— Раньше там, — говорит мой спутник, — был глухариный ток. Давайте посмотрим, не готовятся ли птицы к нему и сейчас.

И вот мы возле сосен. Воздух тут такой, что грудь распирает. Дышится необыкновенно легко. Проходим мимо одного дерева, второго, потом Асхат резко останавливается:

— Видите? — и показывает на свежие бороздки на снегу.

Я знаю, что это такое. Распустив крылья, прошелся глухарь. Значит, где-то неподалеку тут действительно будет токовище.

— Как только разрешат охоту, — мечтательно произносит Асхат, — обязательно приду сюда. Отпуск к тому времени у меня еще не кончится.

Он стоит, прислонившись спиной к дереву, и, не замечая, очевидно, того сам, ласково поглаживает закинутой назад рукой шершавую кору сосны.

Мимо нас, мелодично щелкая, торопливо пролетел черный дрозд. Потом на соседнюю осинку уселась парочка снегирей. Оба невероятно расфранченные, грудки в красных камзолах горделиво выпячены вперед.

— Ишь красуются! — радостно улыбается Асхат и добавляет: — Хорошо! Какой у нас тут лес! Сколько раз вспоминал его я там, в океане…

Через час возвращаемся на поляну. Звездочка аппетитно похрустывает сеном. Смотрим на нее и решаем: пора подкрепиться и нам.

— Сейчас, — говорит Валентин Мельников, — что-нибудь сварим. Котелок мы прихватили, картошка, масло, лук есть. Мы наберем дров, а ты, Асхат, будешь за повара. Идет?

— Если доверяете…

Присев на корточки, Асхат стал набивать в котелок снега, ни к кому не обращаясь, тихо произнес:

— Сколько его здесь…

— Чего, Асхат?

— Снега. Вот бы нам на баржу. Ведь без воды еще хуже, чем без хлеба. И обидно же было. Кругом — океан воды, а пить нечего.

…Как ни экономили Зиганшин и его друзья пресную воду, а пришел конец и ей. Теперь вся надежда была на дожди. Но они, как нарочно, шли все реже и реже. Погода становилась все лучше. В середине февраля наступило заметное потепление. Подул южный ветер. Из машинного отделения, где они отсиживались в ненастье, перебрались на палубу.

— Свежего воздуха вдоволь, — любил повторять Поплавский. — Еще бы немножко еды да питья.

Снова и снова забрасывали за борт выплетенные из веревок лески, к которым были привязаны самодельные крючки и блесны. С замиранием сердца ждали, не схватит ли какая-нибудь рыба крючок.

Нет, рыба не попадалась.

— А у нас, на Черемшане… — после очередной неудачной рыбалки задумчиво произнес Асхат и, не договорив фразу до конца, закрыл глаза, перенесся мысленно в родную Шенталу.

Вот он с первыми лучами солнца торопливо поднимается с постели, говорит не успевшей еще подоить корову матери:

— Я поеду.

— Что ж, поезжай, — соглашается мать, — да не сломай самокат-то…

«Самокат» — старый-престарый велосипед, оживить который Асхату стоило немалого труда. Чумазый, нахохлившийся, много дней просидел он над ним, немало пролил пота, но добился своего: отремонтировал. И вот Асхат катит на Черемшан. До реки не близко, больше двадцати километров. Но парень знает такие лесные тропинки, которые чуть ли не в два раза сокращают путь.

Возвращается он с Черемшана к вечеру. Лицо сияет, глаза горят.

— Смотри, энни, что я сегодня поймал! — И вываливает на стол сазанов.

А они как на подбор: крупные, жирные, так на сковородку сами и просятся.

— Притомился? — ласково спрашивает Хатымя Мифтаховна.

— Кто, он? — удивляется отец Асхата. — Да знаешь ли ты, старая…

И Рахимзян Зиганшевич с гордостью рассказывает жене о прямо-таки редком упорстве, настойчивости и выносливости их младшего сына.

— Видел я как-то Хады Юнусова. Какого — говоришь? Ну напарника Асхата. Вместе работают на одном тракторе. Знаешь? Так он мне поведал…

Дело было так. На полях колхоза «Марс», километрах в пятнадцати от Шенталы, поднимали пары. Юнусова внезапно свалила с ног малярия. Асхат остался на тракторе один. Пропахал весь день, всю ночь, потом снова день.

— Асхат, ты что, железный? Иди скорее на стан!

Но на стан Асхат не пошел. Перебрался через вспаханное поле на опушку леса, свалился под кустом можжевельника и моментально уснул.

— …О чем ты задумался? Слышишь, о чем ты?

Асхат вздрогнул, виновато посмотрел на Крючковского:

— Так, Толя, замечтался немножко. Вспомнил родных, поля, леса. Хорошо у нас там, ой как хорошо!

— А у нас на Амуре, думаешь, однако, плохо? — ревниво откликнулся Федотов.

— А на Украине? — подхватил Поплавский.

— Да что вы, друзья. Нет на нашей земле ни одного уголка, где было бы плохо. Ведь, ведь…

От волнения Асхат не мог даже подыскать нужные слова. На помощь пришел Филипп.

— Споемте, а? — просто спросил он.

— Споем!..

Пели тихо, еле слышно, но сколько же было в их голосе душевной теплоты, с каким проникновением выговаривали они каждое слово… А когда дошли до последнего куплета, голоса зазвучали так, как певали, бывало, они раньше:

— Ну вот, — когда затихли последние звуки песни, сказал Поплавский, — обошлись и без аккомпанемента.

Через два дня после празднования Дня Советской Армии он сам отрезал от своей гармони кусочки кожи и протянул их Зиганшину:

— Может, можно сварить?

Но кожа ни от гармони, ни от сапог, которые тоже были включены в паек, не разжевывалась, сколько ее ни варили. Тогда после варки кусочки стали еще, поджаривать. А чтобы они не застревали в горле, смазывали их техническим вазелином.

— Ничего, — утешали друг друга солдаты, — только бы попасть домой. Отъедимся, отопьемся…

— Все будет, друзья, все, — говорил Асхат, — потому что на Родину мы непременно вернемся. Найдут нас, не может быть, чтобы не нашли. Помните, видели этих здоровенных птиц, альбатросов? Хоть и говорит Иван, что залетают они на тысячи километров в океан, а все равно земля где-нибудь близко.

Верил ли Зиганшин в свои слова, сказать трудно, но ему очень хотелось, чтобы друзья поверили в них обязательно.

2 марта вдали проходил какой-то корабль. Но как ни старались моряки, привлечь его внимание не смогли. Помешали высокие волны. Низкая баржа то и дело скрывалась между ними.

— Ушел, — упавшим голосом произнес Крючковский.

— Ничего, — ответил Асхат, — один ушел, второй придет, второй уйдет — третий, четвертый, пятый… Все равно нас заметят.

Миновало три дня. Ночью разразилась сильная гроза. При вспышке молнии Зиганшин увидел еще одно судно. Потом, ярко освещенное огнями, оно стало видно и так.

Асхат поднял на ноги весь экипаж. Привели в действие ручную сирену. На клотике был закреплен фонарь. Стали подавать сигналы бедствия. Тщетно! Корабль медленно ушел в ночную темноту.

— Ну что ж, — провожая немигающим взглядом судно за горизонт, сказал Поплавский, — подрейфуем еще. Для ровного счета. Скоро будет ровно пятьдесят суток.

— Конечно, утешительно, — чуть слышно выговаривая слова, ответил Крючковский. — Но я не отказался бы пересесть на корабль и сейчас. Или хотя бы завтра. Ведь почти уже семь недель. Семь недель носит нас этот чертов океан…

Обидно и горько было до слез. Вот же оно, совсем рядом находилось столь долго ожидаемое спасение — и мимо. Когда-то теперь еще в этой безбрежной водной пустыне повстречаются люди? А если и повстречаются, не поздно ли будет? Вчера Асхат разделил последние капли технического вазелина. На что теперь рассчитывать, чем поддерживать жизнь?

Прижимаясь спиной к клотику, чтобы не упасть, потому что ослабевшие ноги держали уже плохо, Федотов яростно потряс кулаками в ту сторону, где скрылся неизвестный корабль:

— Будь ты проклят! Будь ты проклят!..

— Ваня, — тотчас поспешил к нему Зиганшин и успокаивающе положил на плечо ладонь, — Ваня!

Крючковский с Поплавский поддержали командира:

— Чего ты, в самом деле? Это ведь может быть и наш. Слышишь, Вано? Наш может быть!

— Да ладно вам, ребята, ну, виноват, психанул. А наш не наш, где он, однако? Был и нет, даже следа не осталось.

Действительно, огни судна давно растворились во тьме. Но, словно загипнотизированный ими, Федотов продолжал неотрывно смотреть туда, где сейчас предположительно должны были находиться эти огни. То же самое и его друзья: не веря в чудо, они тем не менее с замиранием сердца ждали чуда. Вот возьмет капитан корабля и круто изменит курс, проложит его прямо на баржу…

Отрезвили ребят крупные капли дождя. Это было так неожиданно! Заколдованные видением судна — в нем, только в нем одном мерещилось им свое спасение, — они не заметили, как далекая-далекая сначала гроза придвинулась вплотную, пригнала тяжело набухшие тучи.

— Все, все что есть — кружки, миски, кастрюлю, — все на палубу! — незамедлительно распорядился Асхат.

Сам он кинулся к брезенту. Заранее, еще с полмесяца назад, его растянули именно для такого вот случая, тщательно загнув все четыре края. Но вдруг они ослабли, или вообще были плохо закреплены?

Тревога Асхата, к счастью, оказалась излишней. Все, что попадало на брезент, в нем и оставалось, ни одна драгоценнейшая капля не просачивалась из него на палубу. Впрочем, дождь уже бил не каплями — шел сплошным потоком. Он звонко стучал по выставленной рядком посуде, моментально заполнив ее, урчал в брезенте, картаво булькал в вытянутых лодочкой ладонях.

То была самая упоительная музыка, какую довелось слышать друзьям-солдатам в своей жизни. И первый раз за время всего дрейфа напились они досыта.

Поглаживая себя по животу, Поплавский признался:

— Еще поесть, и не будет на свете человека счастливее меня.

Но есть было нечего.