Выпуск курсантов состоялся в октябре.
На плацу выстроился первый дивизион — второму срок обучения продлили еще на месяц. К покрытому кумачом столу подошел начальник штаба — сухой полковник в очках. Держа обеими руками раскрытую красную папку а взвинчивая и без того резкий голос, читал приказ:
— «Присвоить звание «техник-лейтенант»…»
И длиннющий список по алфавиту. Когда Антон услышал свою фамилию, первым ощущением, которое он испытал, была радость. Кончилась, кончилась наконец пора пусть и нужного, однако тягостного пребывания в тылу! Теперь-то уж прямая дорога — на фронт!
А начальник штаба продолжал выкрикивать все новые имена:
— «…Киняеву Ивану Даниловичу!..»
Находился Антон в одной с Киняевым шеренге, но через одного человека, и, хотя команду «Смирно» никто не отменял, все-таки за спиной соседа по строю он ухитрился протянуть руку, ее тотчас обхватила широченная ладонь Киняева, сомкнулась — захрустели косточки.
«Ух, медведь!» — украдкой разминал Антон слипшиеся пальцы.
Наконец полковник захлопнул папку, стукнул каблуками, вытянул руки по швам. И сейчас же от небольшой группы старших командиров, что держались на некотором отдалении, к столу двинулся генерал-майор — начальник училища. Был он кряжист, грузен, заметно припадал на левую ногу. Все курсанты знали, что генерал уже хлебнул лиха на фронте, познал горечь отступления в сорок первом, воевал в окружении, но дивизию вывел к своим. Был тяжело ранен и поэтому, наверное, и получил назначение после госпиталя не в действующую армию, а начальником училища.
Остановился генерал возле полковника, не меньше минуты молчал, затем не спеша снял с головы фуражку, притиснул ее к груди:
— Сыны мои!..
И эта обнаженная седая голова, и это неожиданное, неуставное, вообще немыслимое вроде бы в данной ситуации обращение «Сыны мои!..» потрясли Антона. И он уже не удивился, что и речь начальника училища оказалась совсем коротенькой и закончил ее не привычными, чуть ли не узаконенными словами-призывами, а так же по-своему:
— Трудно, страшно, сыны мои, умирать. Но еще страшнее остаться в долгу перед своим народом, перед своей Родиной…
После этого состоялся парад выпускников. Мимо генерала и стоящих рядом с ним командиров побатарейно прошествовал весь дивизион.
Чем ближе сходился Антон с Иваном Киняевым, тем чаще заговаривали они о том, как было бы здорово, если б после учебы они попали в одну часть и воевали бы вместе. Однако их мечта так и осталась мечтой. Киняева направили на Ленинградский фронт, Антона же — в небольшой старинный город Зареченск, где располагался артиллерийский центр. Вместе с ним сюда приехали Вадим Затосов и еще семеро выпускников училища.
В отделе кадров их принимали по одному. Антона вызвали последним. Едва прихлопнув за собой дверь, он увидел за столом интенданта 2 ранга с рыжеватым боевым хохолком. Сесть кадровик не предложил, каких-либо вопросов не задавал, скрюченным указательным пальцем с редкими рыжими же волосинками поманил к себе Антона, показал место, где надлежало тому остановиться, в упор разглядывал парня. От этого Антон почувствовал какую-то неловкость. Но глаза не отвел, не опустил.
Неожиданно уголки губ кадровика дрогнули, по лицу скользнула мимолетная улыбка.
— Что ж, с личным делом твоим, Кузнецов, я знаком. Бывший рабочий. Так? Комсомолец. Так? Доброволец… Характеристика из училища весьма похвальная…
Отвернулся к окну, то ли прислушиваясь к многоголосой — видимо, шла батарея — песне с улицы, то ли решая про себя судьбу вновь испеченного техник-лейтенанта. Решил:
— Пойдешь начальником арттехснабження в иптап. Расшифровывать надо?
— Истребительный противотанковый артиллерийский полк! — выпалил Антон. — В действующий?
— На формировании. Во втором военном городке. Там спросишь, казарму покажут.
— Товарищ ин…
— Думаю, справишься. А нет — на себя пеняй. Но думаю, справишься. Желаю удачи. Иди! Впрочем, стой! Затосова я назначил к тебе, в артмастерскую. Чтоб никакого панибратства, поблажек. Иди!
Итак, фронт снова отодвигается. Хорошо, если на считанные дни, в худшем случае — на недели. А если на месяцы? Тогда что? Тогда, выходит, преследует Антона злой рок.
— Ну, Антон, ну, — затормошили поджидавшие его в коридоре однокашники, когда он вышел от кадровика, — куда, кем? Ты чего язык прикусил?
— А-а… — безрадостно протянул Антон. И Вадиму: — Пошли!
В военный городок притопали быстро, без плутаний. Зато казарму, где должен был находиться штаб, отыскали не сразу. Не потому, что было их в городке множество и походили одна на другую — длинные дощатые бараки, размалеванные зеленой краской, как братья-близнецы.
— Никакого полка и нет. Пока мы значимся только на бумаге, — объяснил начальник штаба, которому Вадим с Антоном доложили, что они прибыли для прохождения дальнейшей службы. Весело, безобидно засмеялся: — Для дальнейшей… Вы еще молоды, служба у вас еще только начинается…
«Ему чего не шутить, — мрачно размышлял Антон, увидев орден Красной Звезды на гимнастерке начальника штаба. — Он, видать, в бою побывал не раз, ему шутить можно…»
Был капитан Ганагин строен, подтянут, багровый шрам на щеке не искажал его открытого, по-девичьи нежного лица. Выглядел он, несмотря на припорошенные сединой виски, значительно моложе своих двадцати восьми лет. Разговаривал просто и непринужденно, часто сопровождая слова улыбкой. В общем, произвел самое благоприятное впечатление. Поэтому уже через четверть часа, успев слегка оттаять, Антон не столько спросил его, сколько доверительно пожаловался:
— На фронт-то как же, товарищ капитан? Когда?
— А это, дорогой товарищ… — Фамилию Антона Ганагин или запамятовал или толком не прочитал, ибо на командировочное предписание глянул вначале мельком. А когда пробежал его глазами вторично, присвистнул: — Опять Кузнецов! В полку пока всего пять человек, считая меня и вас, а уже двое Кузнецовых! Вот уж действительно если бы не Ивановы, то могли бы утверждать, что на вас, на Кузнецовых, Россия держится! Второй-то — начфин, Николай Кузьмич. Из Алатыря. Слышали про такой городок в Чувашии? Оттуда. Так ты, дорогой товарищ Кузнецов, насчет фронта: когда? А это и от тебя будет зависеть.
— Я серьезно…
— Тоже не шучу. — Ганагин всем корпусом повернулся к Вадиму, сидевшему на массивной скамейке. — Вопросов, техник-лейтенант, ко мне нет? Все ясно? Можете идти. — И, снова обращаясь к Антону: — Ты в полной мере осознал, какую тебе доверили должность?
— М-м… Нас готовили на техников… То есть в основном…
— То-то и вижу, что в основном. В мирное время надо десяток лет вкалывать, чтобы ее заслужить. Начальник артиллерийско-технического снабжения! Понимаешь, не просто артиллерийского, а и технического! Твоя обязанность — обеспечить полк и тягачами, и пушками, и стрелковым оружием, и боеприпасами, и оптическими приборами. Ты же головой отвечаешь за их хранение, сбережение, боевое применение! Постой-ка, постой… — Ганагин выдвинул из стола ящик, перебрал в нем стопку аккуратно сложенных бумаг, отыскал нужную: — Держи! Нет в полку еще ни одного красноармейца, нет ни одной машины, а накладная на снаряды — пожалуйста! Вот и покумекай, как их сегодня же доставить! — Хмыкнул. — Насчет сегодня, конечно, так я. А вообще-то учти, настраивайся заранее: будет тебе забот и хлопот невпроворот…
Воистину неисповедимы пути господни! Мог ли Ганагин допустить мысль, что не служба, а лично он преподнесет вскоре Антону нервные хлопоты, причем преподнесет их, не желая того сам? Но случилось именно так.
К тому времени полк уже полностью был укомплектован личным составом: сформированы и штаб, и батареи, и артмастерская со взводом боепитания, которые подчинялись непосредственно Антону. Теперь почти беспрерывно поступали накладные на карабины и автоматы, на гранаты и патроны…
Антон в ночь-полночь поднимал с кровати шофера, вталкивал его, полусонного, в кабину полуторки и мчался на товарную станцию, оттуда — за город, в лес на берегу Оки, где находился полковой склад оружия и боеприпасов. И однажды, когда Антон разгружал там ящики с осветительными ракетами, дежурный по части принял телефонограмму: прибыли с таким нетерпением ожидаемые орудия.
Едва Антон вернулся в городок, его вызвал Ганагин.
— Срочно, начарт, раздаточную ведомость! Заранее составил? Тогда забирай всех командиров батарейки на разгрузочную площадку.
45-миллиметровые противотанковые пушки оказались новенькие, прямо с завода, главное же — вот сюрприз так сюрприз! — значительно лучше прежнего образца. У них и щиты увеличены в размерах, а значит, надежнее для укрытия расчета от огня противника, и стволы значительно длиннее — несомненный выигрыш в дальности и точности стрельбы.
— Ну, фашист, молись богу! — похлопал по свежевыкрашенной станине так, как хлопают по крупу лошади, командир первой батареи Валерий Габрухов. В его прищуренных серых глазах, широко расставленных на смугловатом лице, загорелись злые огоньки.
Валерий уже вдоволь надышался запахом артиллерийского пороха — воевал в истребительном же полку, только вооружен был он пушками старого образца. И то, что новые пушки пришлись ему явно по душе, не ускользнуло от внимания командира взвода боепитания младшего лейтенанта Олега Шишкова — на вид флегматичного, в действительности же чрезвычайно любознательного, дотошного.
— Выходит, старшой, разница чувствительная?
— Не то слово. Разница — во! — ткнул Валерий пальцем сначала в землю, а потом в небо.
Антону пушки тоже понравились. Докладывая командиру полка о том, как он их распределил по батареям, мечтательно протянул:
— Теперь бы, товарищ майор, еще тягачи!
Того же хотел и командир полка Хибо. А посему слова Антона для него — как соль на открытую рану. Сдвинул широкие густые брови, сверкнул крупными, плотно подогнанными один к другому зубами.
— Занимайся, начарт, делом, нечего витать в облаках. Занятие по пистолету провел? Завтра стрельба? Вот и готовься.
Антон приложил руку к шапке, повернулся кругом. В спину — еще более раздраженный, с хрипотцой голос:
— Затосова своего подтяни, ходить по-военному не научился, задницей виляет. А Шишков слишком много почемуйкает…
На улице Антон постепенно успокоился. Да, в сущности, для обиды и причины особой не было. Резкий тон командира? Обычная манера его разговора. Выговор за Шишкова? Правильный выговор. Меры не знает, лезет со своими дурацкими вопросами ко всем без разбору: как? зачем? отчего? Давно пора его приструнить. Иное дело — Затосов. Уж если в училище не выправили его вихляющую походку, значит, она до гроба. Зато служебные обязанности выполняет — никаких претензий. В запасном полку выискал ружейного мастера — с завязанными глазами карабин в несколько секунд разбирает и собирает. Походную артмастерскую на грузовике оборудовал — из соседних частей смотреть приходят. Будку для этой мастерской сколотил — от заводской не отличишь, ящики с инструментом расставил — лучше не придумаешь.
Антон подмигнул сам себе, приминая хрустящий под сапогами снег, зашагал в казарму.
На следующий день, сразу после завтрака, весь командный состав полка отправился на стрельбище. Находилось оно за городом, километрах в трех-четырех. Это был широкий и очень глубокий овраг с крутыми, почти отвесными скатами. Спуститься в него можно было лишь по боковым расщелинам, тут и там прорезанным вешними водами.
— Уф, как у черта в преисподней! — засмеялся Габрухов.
Увязая по колени в снегу, он первым пробился на дно оврага, ощетинившегося хаотическим нагромождением огромных камней.
— А разве, товарищ старший лейтенант, там так?
— Ну, брат Шишков, ты даже этого не знаешь! — Габрухов укоризненно покачал головой. — И чему только учили вас в школе?
— Они, Валера, этого не проходили.
— У них на уроках закона божьего не было. Правда ведь, Шишков, не было?
Услужливое эхо покатило по оврагу многоголосый хохот.
Шишков на подначиваиия не обижался — успел к ним привыкнуть. Терпеливо ждал, когда сослуживцы угомонятся, чтобы объяснить им, что он просто-напросто не так поставил свой вопрос. Его опередил Ганагин:
— Становись!
Команду выполнили быстро, но успокоились не сразу. День морозный и солнечный, воздух чистый и ядреный — легкие распирает; люди все молодые — лишь начальнику штаба да начфину, Николаю Кузьмичу, под тридцать, а остальные едва перешагнули за двадцать. Ну как тут не поддеть соседа локтем под микитки, не насыпать украдкой за ворот шинели горсть колючего снега!
— Скоро? — Ганагин неторопливо прошелся с правого фланга на левый, оттуда вернулся к середине строя. — Все? Так вот, товарищи командиры, сегодня у нас первый серьезный экзамен: стрельба боевыми патронами. Значит, осторожность и еще раз осторожность!
Об осторожности Ганагин заговорил не случайно. После того как Антон привез с гарнизонного склада пистолеты, раздал их, а затем провел занятие по их устройству, по разборке и сборке, выяснилось: многие командиры взводов не только не стреляли из ТТ, но никогда его и в руках не держали.
— Да-а, — удрученно протянул тогда Ганагин, выслушав доклад Антона. — Впрочем, чему удивляться? Мальчики со школьной скамьи — сразу в училище. А там — ускоренный курс…
— Так и мы, товарищ капитан, с Затосовым ускоренный…
— «Мы», «мы»… Вы — аристократия, техники, учились почти год, а они — шесть месяцев! И потом, чего ты такой храбрый, сам-то много ли стрелял?
— Два раза! — с гордостью ответил Антон.
— Ну и?..
— Ни одной пули за «молоком» не послал. Первый раз — двадцать семь, второй — все тридцать!
— Сбавь лучше, Кузнецов, пяток очков. А то проверю — ведь стыдно будет.
— Товарищ капитан!..
— Хорошо, хорошо, верю. — Ганагин вздохнул, доверительно признался: — А у меня черт-те что. Правда, на фронте по гитлеровцам стрелял вроде нормально. По мишени же — больше двадцати никак не выбью. — Неожиданно решил: — Вот и начнешь первым, покажешь как надо.
Антон тогда подумал, что Ганагин пошутил. Ничего подобного! Обращенную сейчас к строю речь закончил он словами:
— Три пробных выстрела сделает начарт. Прошу внимательно наблюдать!..
К этому времени, подогнув полы не по росту длинной шинели, юркий, расторопный красноармеец Диденко — тот самый ружейный мастер, что мгновенно разбирал карабин вслепую, — успел установить фанерный щит с двумя мишенями, старательно отсчитал тридцать три шага, что, по его разумению, должно было соответствовать двадцати пяти метрам, на огневом рубеже тщательно утоптал снег.
Антон почти физически ощущал устремленные на себя взгляды однополчан — и волновался. «Так, пожалуй, промажу. Непременно промажу… И дернуло же дуралея похвастаться…» Выгадывая время, чтобы хоть немножко успокоиться, нарочито медленно расстегнул кобуру, так же медленно, стиснув холодную рукоятку, вынул пистолет. Не спеша загнал в ствол патрон, вполоборота повернулся к мишени. Поднимая снизу вверх, подвел пистолет к черному кружочку, затаив дыхание плавно нажал на спуск.
Диденко, хоронившийся за каменной глыбой, подскочил к щиту:
— Десятка!
Второй выстрел — девять, третий — снова десять.
Антон вложил пистолет обратно в кобуру, поймал на себе одобрительный взгляд Ганагина: «Молодец!» Вслух же, обращаясь ко всем, начальник штаба сказал:
— Так стрелять! — Скомандовал: — Старший лейтенант Габрухов, техник-лейтенант Затосов, на огневой рубеж шагом — марш!
Вспугивая ворон, что крутились там, наверху оврага, с небольшими интервалами загремело: «бум-бум-бум, бум-бум-бум!..» Одна пара сменяла другую. Ни заминок, ни каких-либо неурядиц. Задержка произошла, когда стрельбу повели начфин Кузнецов и Шишков. Кто-то из них угодил, видимо, в мышиное гнездо, потревожил его владелицу, и вот, оставляя на снегу узорную строчку, к огневому рубежу стремительно покатился темно-серый шарик. Как тут было удержаться? Сейчас же и началось:
— Спасайся, кто может, тигр бежит!
— Ух, чешет, ух, чешет! А усиками-то шурует, а глазенки горят!..
Тем временем мышь — прямо под ноги Ганагину. Он брезгливо отпрыгнул в сторону:
— Кш-ш!
Но, видно, со страха мышь снова — к нему. Ганагин хотел поддеть ее сапогом, однако, к великому удовольствию лейтенантов, промахнулся, второй раз — то же самое.
— На хвост ей, товарищ капитан, на хвост! Он у нее длинный.
Ганагин разозлился, выхватил пистолет. Но зверек крутился под ногами, будто сумасшедший, и поймать его на мушку никак не удавалось. Наконец уловил, казалось, нужный момент, выстрелил.
Целая и невредимая, мышь с писком метнулась в сторону. Лейтенанты — за ней. И никто не заметил, как болезненно передернулось лицо Ганагина, с каким недоумением посмотрел он на носок правого сапога, как поспешно с утоптанного места шагнул в глубокий снег…
Мышь все-таки убежала, лейтенанты постепенно притихли, и стрельба возобновилась. Когда она закончилась, Ганагин распорядился:
— Старший лейтенант Габрухов, стройте людей, ведите в городок.
— А вы, товарищ капитан?
— Останусь, потренируюсь. Это же позор: начальник штаба — и только девятнадцать очков. Ведите!
После обеда, не заходя в свою казарму, Антон направился в штаб. Надо было оформить акт на списание израсходованных на стрельбах боеприпасов. В то трудное время каждый патрон был на строгом учете.
Постучал в кабинет Ганагина — ответа не последовало. Дернул дверь — на запоре. Поинтересовался у дежурного по полку: не знает ли, где капитан?
— Как ушел с утра, так больше не приходил. А его уже командир два раза спрашивал.
— Странно… — недоуменно пожал плечами Антон и вышел во двор.
Куда же мог подеваться начальник штаба? Он и в столовой не был. Все еще в овраге — тренируется? Чепуха! Сколько можно? Вот-вот темнеть начнет — дни-то зимние, короткие. И вдруг мелькнула догадка, от которой сначала досадливо отмахнулся. Но она все настойчивее сверлила мозг. В конце концов Антон не выдержал, отправился на стрельбище.
По городу не шел — бежал. Иные прохожие останавливались, заинтересованно смотрели вдогонку: ишь как шпарит лейтенант! Видно, вызвали по тревоге. Или, может, к своей зазнобе на свидание опаздывает. Антон же все прибавлял шагу. Тяжелые полы шинели, раздуваемые встречным ветром, суматошно хлестали по ногам.
Ганагина увидел, когда тот только-только выбрался из оврага. Так и есть, догадка подтвердилась! Начальник штаба ковылял по пробитой в глубоком снегу тропке, волоча правую ногу. Прострелил! Прострелил и решил скрыть от других. Потому и остался на стрельбище — дожидался темноты. Но зачел скрывать-то? Боится, подшучивать будут? А если кость задел? Тогда до насмешек ли? К врачу нужно немедленно, к врачу!..
Антон перешел на шаг, затем и совсем остановился. Поджидая Ганагина, бестолково топтался на месте. Что следует говорить в подобных случаях — не знал, предложить помощь не решался: его вмешательство может ведь начальнику штаба и не понравиться. Еще возьмет да и отчитает: не суй, скажет, носа, куда тебя не просят.
Нет, выговора делать Ганагин не стал. Лишь спросил настороженно, с явной опаской:
— Ты чего, начарт?
У Антона невольно вырвалось:
— Как же так, товарищ капитан?
— А этак, — усмехнулся Ганагин. — Слыхал пословицу: дуракам закон не писан? Для меня… — Отставил раненую ногу в сторону — видимо, так боли было меньше, — тщательно вытер носовым платком заметно побелевшее лицо. — Что там, в полку? Порядок? Ладно… А обо мне что? Ты один догадался или еще кто? Впрочем, откуда тебе знать… Но сам-то никому не говорил?
— Нет…
— Добре. — Улыбнулся: — Отведи глаза, иначе дырку просверлишь. Не бойся, концы не отдам. И вообще… А если уж все-таки боишься, тогда… — Ганагин приложил к губам пальцы, — тогда ни-ни. Понял? Ну и отлично. Иди, не беспокойся.
— Может, товарищ капитан, палку принести? Я мигом!
— Палку? Чтобы по мягкому месту? — Ганагин снова приложил платок к лицу и вместе с поблескивавшими на нем снежинками стер и деланную, вымученную улыбку. — Если б отделаться палкой, начарт, пудовую свечку господу богу поставил бы… Иди!
В последних словах Ганагина Антон уловил скрытый смысл, значение которого по-настоящему понял лишь несколько позднее, под утро, когда его поднял с кровати сам командир полка. Такого еще не бывало. Значит, произошло что-то очень важное. Вероятно, на станцию прибыли с таким нетерпением ожидаемые тягачи. Не заботясь о том, что может разбудить своего тезку, Николая Кузьмича, вместе с которым жил в крохотной, метров на шесть, комнатенке, радостно закричал:
— Пришли, товарищ майор?
— Приехали!
Антону показалось, что его окатили водой из проруби, настолько холодно прозвучал ответ. Не задавая больше ни единого вопроса, сунул кое-как обернутые портянками ноги в сапоги, оделся, вышел вслед за Хибо из комнаты. В длинном и узком коридоре стоял полумрак. Хибо прислушался, нет ли кого поблизости, наклонился к Антону, обдал его жарким шепотом:
— Докладывал кому-нибудь?
— Что, товарищ майор? О чем?
«Выкручивается, — решил Хибо, — прикидывается. Или… Или на самом деле даже не догадывается, в какую попал завируху?»
— О том! В особый отдел нас с тобой вызывают! К Гурскому.
И опять глупейший вопрос Антона:
— Зачем?
— А! — Хибо круто повернулся к выходу. Но тут же остановился: — Узнаешь, когда под трибунал попадешь вместе с Ганагиным. — Пообещал: — Шкуру с обоих спущу!
Разговаривал Хибо в своей обычной манере — резко, жестко, но надрывно вибрирующий голос выдавал его сильнейшее внутреннее смятение. Когда вышли из казармы в заснеженный двор, где было гораздо светлее, чем в коридоре, Антон заметил, как у Хибо дрожат руки. Удивился: «Чего он так? И вообще, что все это значит? Ну прострелил Ганагин нечаянно ногу. А при чем тут особый отдел? И при чем я?»
Возле штаба, как бы подзадориваемая диким завыванием вьюги, старательно тарахтела полуторка. Хибо сел рядом с шофером, Антон забрался в кузов. Сухие, колючие снежинки сейчас же ударили по щекам, моментально набились в нос, зло покалывали губы. Антон опустил у шапки уши, поднял воротник шинели.
Ехали по совершенно пустынному городу. Хоть бы через улицу пробежала кошка, что ли, или в чьем-то дворе тявкнула собака — ничего. Все вокруг словно вымерло. Но он хорошо знал, что это неподвижное безмолвие — кажущееся. Во многих домах наверняка уже давно не спят — пора подниматься. Тщательно проверив светомаскировку — научились ей хоть куда, и случайный лучик не пробьется на волю, — люди зажигают огни, собираются на работу. Молча, без суеты, сосредоточенно. Для кого предстоящая смена на фабрике, заводе — двенадцать часов, для иных — и больше. Спешка тут не с руки…
Не сегодня и не вчера, еще там, в Волгогорске, Антон заметил, как резко изменила война людей, их характер. Стали они сдержаннее, суровее, строже. Отреклись от мелочных обид, от никчемных и вздорных словесных перепалок, глубже прячут свое горе — а оно теперь редкую семью обходит стороной. Каждый как бы присматривается, прислушивается к себе: сможет ли он выдержать великое испытание? Если выдержит, чем и как поможет сделать то же самое отцу или матери, брату или сестре, наконец, просто соседу? И получалось: вроде бы целиком уйдя в самих себя, люди вместе с тем неудержимо тянулись друг к другу. И, спаянные воедино, делали то, что было теперь главным смыслом их жизни: отстаивали свою Советскую Родину, свою русскую землю. Кто где, чем и как мог. Вот и мать пишет, что Генка работает в деревообделочном цехе. Устает сильно, но виду не подает. Да еще вечерами в госпиталь ходит, раненым бойцам частушки про собаку-Гитлера поет. И Тоня в конце последнего письма своего приписку сделала: собрала для бойцов действующей армии четвертую по счету посылочку. И Миша Золотарев воюет, отлично воюет! Медаль «За отвагу» получил, в сержанты произведен…
Скрипнув тормозами, полуторка осторожно свернула с улицы в глухой переулок, за которым открылась просторная площадь, окаймленная старинными — с башенками, с колоннами — двухэтажными каменными зданиями. Возле одного из них машина и остановилась. У подъезда — часовой. Он сорвал с плеча карабин, крикнул предупреждающе: «Стой!», путаясь ногами в длинном тулупе, залепленном снегом, подошел к дверному косяку, нажал кнопку. На крыльце вырос перетянутый ремнями щеголеватый старший лейтенант, слегка наклонил голову: входите, вас ждут.
Привыкая к свету, заливающему небольшую, с высоким лепным потолком приемную начальника особого отдела, Хибо постоял с минуту у покрытой масляной краской стены, затем хотел было войти в кабинет, но старший лейтенант остановил его:
— Сначала разденьтесь. И первым пойдет он.
«Это обо мне», — с трудом соображая, догадался Антон.
Ему было не по себе. И прежде всего потому, что он никак не мог осмыслить происшедшего. Вернее, не то что осмыслить, а не мог принять всерьез. Казалось: кто-то шутки ради решил разыграть весь этот фарс. Произошла обидная путаница, досадное недоразумение. И в то же время чувствовал: закрутилось все так, что хуже и не придумаешь.
Кабинет, в который вошел Антон, оказался просторный, чистый, светлый. Его хозяин, молодой худощавый подполковник с пышной шевелюрой, с двумя орденами Красной Звезды на темно-зеленой суконной гимнастерке, что-то писал за столом — так уж, видно, встречают посетителей все начальники.
Антон доложил о прибытии.
Подполковник еще некоторое время скрипел пером, затем автоматическую ручку положил в одну сторону, наполовину исписанный лист бумаги — в другую, откинулся к спинке стула, скрестил на груди руки.
— Плохо слышу, техник-лейтенант. И подойдите ближе, не кричать же мне. Хорошо. Знаете, зачем вас вызвал? Так вот, вопрос: что положено за членовредительство? Умышленное? В военное время?
Голос у подполковника ровный, бесстрастный, Антон невольно и сразу поддался ему. Тоже без каких-либо эмоций ответил:
— Расстрел.
— А за укрывательство? В военное время? Умышленное?
Этого Антон не знал. Но догадаться было немудрено: по головке не гладят. Возможен трибунал.
— Можно, товарищ подполковник?
— Выкладывайте.
— Членовредительства, товарищ подполковник, умышленного не было.
— Сами додумались?
— Я же рядом стоял… Просто несчастный случай… Мышь ему на ногу… То есть он ее ногой… Ну…
Подполковник разнял на груди руки, положил на стол, долго и внимательно рассматривал короткие узловатые пальцы. Затем приказал подробно и спокойно рассказать все-все.
Подробно — да, а вот спокойного рассказа у Антона не получилось. Все время сбивался. Потому что по выражению лица подполковника не мог уловить: как воспринимает он то, что слышит? Верит? Какие делает для себя выводы? Это и сбивало Антона. Ему казалось: его слова падают в бездонную пустоту.
— Все, товарищ подполковник…
Склонив голову на крепкой, по-летнему загорелой шее, тот тихонечко выбивал мелодию марша. Потом медленно и бесшумно опустил руку на стол, поднялся и — «скрип, скрип, скрип» (У него, оказывается, одна нога была на протезе.) — прошел к дальнему окну, в которое, пока, правда, еще робко, заглядывал рассвет. Стоял подполковник к окну лицом, и определить по его выражению, о чем он думает, было невозможно. Но Антон-то понимал: сейчас решается судьба Ганагина, да и его судьба. И так как от него, самого Антона, уже ничего не зависело, то, будто загипнотизированный, не отрываясь, смотрел он на спину подполковника — даже под гимнастеркой угадывалось, какая она сильная, мускулистая, — и обреченно ждал своей участи.
А подполковник с принятием решения не торопился, больше того, он, казалось, вообще забыл о посетителе.
Наконец подполковник прервал молчание. Не оборачиваясь, все тем же ровным, бесстрастным голосом приказал:
— Идите, техник-лейтенант. Пока идите.