Многое, очень многое не было известно тогда. Шел лишь первый день войны. Впереди их — без малого полторы тысячи. Все, все впереди. И кто мог сказать с полной достоверностью заранее, как сложится и судьба страны, и лично его судьба? Никто. И Гейбо — тоже.
Ну мог ли он предположить, что пройдет меньше двух месяцев, а он снова будет ранен в неравном бою? И жив останется лишь потому, что, по пословице, его счастью несчастье помогло?
Полк, вооруженный к тому времени новыми самолетами ЛаГГ-3 и воевавший уже на Ленинградском фронте, получил приказ нанести удар по мотомеханизированной колонне немцев, рвавшихся к городу на Неве. Подошли к ней на высоте тысяча пятьсот метров. Погода солнечная, ясная, и хорошо видно, как по дороге быстро-быстро тянется шлейф пыли: фашисты очень торопились, они были уверены, что дорога им открыта.
— Атакуем!..
Все четырнадцать истребителей, которыми командовал Гейбо, обрушились на врага. Первый заход: удар стокилограммовыми бомбами — их на каждом самолете по две. При втором заходе пустили в дело пушки и пулеметы. Били с малой высоты. Гитлеровцы ответили суматошным огнем из всех видов оружия. Небо, до этого чистое и безоблачное, почернело от разрывов зенитных снарядов. Казалось, несдобровать ни одному самолету. Но они уцелели все. Вышли из пикирования, развернулись на третий заход…
А там, на земле, настоящее столпотворение. В кюветах валяются опрокинутые вверх колесами орудия. В кузовах грузовиков рвутся боеприпасы. Горят бронетранспортеры. И по всей колонне, от головы до хвоста, перекатываются клубы жирного дыма.
Боевое задание командования выполнено, самолетам можно возвращаться на свой аэродром. И тут случилось так — на войне бывало всякое, — что Гейбо оказался в одиночестве. Фашистские Ме-109 будто того и ждали. Ринулись двумя парами в атаку. Ринулись из очень выгодного положения — сзади.
Один против четверых… Что ж, надо смотреть правде прямо в глаза: надежды на спасение никакой! Приходилось, и не раз, вести бой одновременно с двумя гитлеровскими стервятниками, с тремя. Но сразу четыре «мессера» — это слишком много. Силы слишком неравны. Сомнут. Попытаться уклониться от схватки, уйти? Догонят. Скорость у них выше. Значит, смерть? Пусть! Только надо, чтоб враг заплатил за нее как можно дороже.
Гейбо мгновенно развернул самолет на сто восемьдесят градусов и оказался на встречном курсе с немцами. Те сначала опешили. Сумасшедший, что ли, этот русский? Чего он торопится на тот свет? Жить ему и так ведь осталось считанные секунды. Но очень скоро поняли: русский думает иначе. Следует немедленно его остановить. А то еще на самом деле может поцарапать.
Открыли огонь. Пулеметная трассирующая очередь впилась в крыло, снаряды пушки выдрали клочья из фюзеляжа истребителя. Вот и все, сейчас грохнется. Но что за дьявольщина, держится, не падает! Больше того, уходит в вираж. Ладно, выйдет из него, тут Ивану и капут.
Однако Гейбо, еще не завершив виража, сам повис на хвосте одного «мессера». И все свое умение, всю злость и ненависть вложил в удар: получай, гадина!
Стервятник загорелся.
Осталось три. Уже полегчало. Гейбо снова пошел в атаку, и снова ему удалось под выгодным углом развернуться к противнику. Теперь самое главное — взять его в прицел. Мысли, чувства, зрение — все сосредоточено на этом. И не заметил, как со стороны солнца выскочил фашист, хлестнул из бортовой пушки «эрликон». Один снаряд угодил в спинку сиденья. Последовал взрыв, и правая рука Гейбо безвольно повисла. В тот же миг жарко пыхнул огонь. Загорелся центральный бензиновый бак самолета. Повалил густой дым, перехватил спазмами горло. Дышать стало невозможно.
Превозмогая боль, от которой темнело в голове, Гейбо опустил очки, чтобы защитить от пламени глаза, освободился от привязных ремней. А подняться и выброситься из истребителя не успел. Потерял сознание.
Падал он на нейтральную полосу — между гитлеровскими и нашими войсками. И сотни людей, на минуту приостановив бой, следили за кувыркающимся огненным клубком. Одни — со злорадством, другие — с замиранием сердца. Вот ему до земли метров восемьсот, вот еще меньше. Но не дотянул до земли самолет, не врезался. Он взорвался в воздухе…
Санинструктор стрелкового батальона Надя Бондаренко зажмурилась. А когда открыла глаза, заплакала от радости. Жив летчик-то, жив, родимый! Вон видно, как стропы парашюта рукой перебирает, в сторону своих тянет.
— Ну так, милый, так, — шептала Надя, — поближе…
Над упавшим летчиком еще трепетал купол парашюта, а она, поудобнее перекинув через плечо сумку с медикаментами, уже бросилась на помощь. Не добежав шага три, невольно остановилась. На летчика жутко было смотреть. Лицо обгорело. Руки обгорели. Спина залита кровью.
— Не бойся, девушка. Свой я, — подал голос Гейбо.
— Знаю, — глотала слезы Надя, — знаю…
Укладывая Гейбо на плащ-палатку, попросила:
— Потерпи, родной. Больно будет.
— Постараюсь…
— И ладно. Держись!..
Поволокла. Было тяжело. А тут еще немцы открыли такую пальбу! В ногах Нади пуля срезала головку желтой ромашки. Выдрав с корнем одинокий кустик, жахнула поблизости мина. Немилосердно секли землю пулеметные очереди. Схорониться бы в какой-нибудь канаве, воронке от бомбы, переждать огневой налет фашистов. Но понимала Надя: жизнь летчика зависит от ее расторопности. И, надрываясь от натуги, не пригибаясь и не останавливаясь, спешила к опушке молодого леса, за которым, знала, замаскированы автомашины.
Через два часа Гейбо находился уже в Ленинграде, лежал на операционном столе. Пожилая, рано поседевшая врач-хирург, узнан от Нади подробности неравного воздушного боя Гейбо, поинтересовалась:
— Почему, молодой человек, так долго не выбрасывались из самолета? Сгореть могли.
— Без сознания был, доктор.
— У самой земли вернулось?
— Когда взорвался центральный бензобак…
— А-а! Значит, не взорвись самолет и… — Опустив голову, доктор не спеша поправила очки в толстой оправе. — После такого чуда, молодой человек, сто лет жить будете!
Операция длилась долго. Гейбо то терял сознание, то опять приходил в себя. Наконец услышал:
— Все крупные осколки, молодой человек, удалила. Оставила лишь семь помельче. Специально на память. Семь — число счастливое. — Понимая, что шутка не очень веселая, пояснила: — Их лучше не трогать…
А тем временем летчики, вернувшись на свой аэродром, доложили, что их командир взорвался в воздухе. И пошли из штаба полка две похоронки: одна была адресована отцу Гейбо, вторая — жене. Тем больше обрадовались Иван Казимирович и Таисия Михайловна, когда через некоторое время они узнали, что их сын и муж жив.
А потом в газете «Правда» прочитали информацию Г. Улаева:
«ВОЗДУШНЫЙ БОЙ МАЙОРА ГЕЙБО
Майор Иосиф Гейбо известен как смелый и опытный воздушный боец, опытный командир. За боевые заслуги перед Родиной правительство наградило его двумя[12] орденами Союза ССР.
Майор снова показал свое мастерство в воздушном бою против фашистских мерзавцев. Прикрывая боевые порядки своих войск, звено, возглавляемое майором, встретилось с группой немецких самолетов, значительно превышающей их численностью.
Мужественно повел своих питомцев майор Гейбо на врага. Завязался неравный бой, инициатива которого с первых же минут оказалась в руках советских летчиков.
Смело набрасывался на вражеских стервятников майор Гейбо. В этом бою он сбил два фашистских самолета: Ме-109 и Ю-88. В горячей схватке майор получил несколько ранений, но не оставил управления самолетом. Напрягая все силы, он повел машину на свой аэродром и произвел посадку».
…Давно вернулся Гейбо с ужина в свою палатку, давно поздняя ночь, а он не спит. Напали фашисты. Что ожидает страну и ее народ? Его товарищей, его жену Тасю и карапуза-сынишку Витальку? Ни на один вопрос ответить уверенно не мог. Заканчивался лишь первый день войны. Впереди их — без малого полторы тысячи. Все, все впереди. И он не знал:
что еще дважды будет гореть в воздухе;
что в 1944 году под Яссами, переезжая с одного аэродрома на другой, увидит на безымянном полустанке паровоз с номером 79-49. Его паровоз, плененный, в Румынии! Водитель «виллиса» старший сержант Владимир Пелицкий, ничего не понимая, будет недоуменно смотреть на своего командира дивизии: полковник, храбрейший летчик, а плачет;
что, очистив от оккупантов советскую землю, вместе с товарищами по оружию примет участие в освобождении от гитлеровской скверны многих стран Западной Европы, в том числе и Польши — родины отца и матери. Подались они оттуда в самом начале века в Россию тайком, не выдержав жизни на конюшне «ясновельможного» пана;
что 4 апреля 1946 года Национальный комитет столицы Словакии вручит ему диплом почетного гражданина Братиславы «в знак его великих и неоценимых услуг, которые он, вместе со своими героями — солдатами Красной Армии, оказал при освобождении главного города Словакии…»;
что и сорок с лишним лет спустя после войны будет носить в правой лопатке семь осколков.
Не знал от и того, что, уйдя в отставку, возглавит в Куйбышеве, к которому навсегда прикипит сердцем, областной штаб Всесоюзной военно-спортивной игры «Зарница» и в один из светлых солнечных дней ему доведется принимать парад победителей праздничного марша в честь очередной годовщины пионерии. Объехав в открытой машине на главной площади города торжественные колонны юных ленинцев, он втянет в себя воздух, напоенный ароматом заволжских цветов и трав, скажет:
— Пионеры, к борьбе за дело Ленина будьте готовы!
На мгновение установится безмолвная тишина, станет даже слышно, как на деревьях в скверах полощется листва. А потом, не спуская глаз с человека в парадном мундире генерал-майора авиации с Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди, армия красногалстучных мальчишек и девчонок ответит:
— Всегда готовы!
Многое, очень многое в тот первый день войны не было известно Гейбо. А что ожидает его впереди — не заглядывал, не загадывал. Зачем? Сколько погибло его боевых друзей менее чем за сутки! И он от вражеской пули тоже не застрахован…
Но нет, судьба к Иосифу Ивановичу отнеслась милостиво — он пережил войну. Правда, далась она ему кровью и солдатским потом. Ими, кровью и потом, обильно иолита и отчая земля, и земли Польши и Чехословакии, Венгрии и Румынии, Болгарии и Югославии… Но именно поэтому, зная, как нелегко сохранить и отстоять мир на земле, Иосиф Иванович не ушел на отдых, на покой. Нет, он по-прежнему остается в боевом строю: воспитывает защитников Родины.
— Сегодня вы школьники и студенты, рабочие и колхозники, — говорит Гейбо, обращаясь к допризывной и призывной молодежи, — а завтра вы — воины овеянных неувядаемой славой Советских Вооруженных Сил. Вам охранять мир на земле. Постоянно помните об этом, заранее готовьтесь к этому. Пусть над Советской Отчизной всегда будет высокое чистое небо. Пусть все гуще, все выше поднимаются леса новостроек. И пусть сбываются мечты каждого. Кто-то растит хлеб, добывает руду, летит в космос. А кто-то ведет поезда со счастливыми пассажирами в счастливые края!
Неудержим бег времени, и человек не властен над ним. Но время не властно над подвигом советского народа в Великой Отечественной войне. Пройдут еще многие десятилетия, пройдут века, а люди все будут помнить об этом подвиге, снова и снова будут вспоминать тех, кто насмерть стоял в Брестской крепости, нанес гитлеровским войскам сокрушительный удар под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге, кто водрузил над рейхстагом Красное знамя. Им, потомкам победителей, будет дорого все, все. Они захотят восстановить малейшие подробности: кто первым на советской границе отбил атаку фашистских пехотинцев, первым поджег вражеский танк, потопил корабль, сбил самолет; кто первым заслонил грудью амбразуру немецкого дота… Среди многих и многих имен героев Великой Отечественной войны они назовут и имя Иосифа Гейбо. Скажут: он — человек из легенды.
И это будет правда.