Впервые за весь день летчики собрались вместе за ужином. Никто из них толком не завтракал, не обедал, а еда в рот все равно не шла. И ни шуток, без которых раньше просто не умели обходиться, ни смеха. Тишина. Придавило страшное горе, обрушившееся на страну. И устали. Чертовски устали. Ведь и один воздушный бой выматывает человека. А тут пришлось подниматься в небо по семь-восемь раз! И всякий раз вести схватки с численно превосходящим противником.

— Сбили пятнадцать самолетов…

Это, нарушив тишину, проговорил Подгорный. Как обычно, не повышая голоса. Но услышали его все, кто находился в летной столовой. Оживились. Вскинули головы, расправили плечи. Пятнадцать уничтоженных стервятников! Дорого заплатили фашисты за разбойничье нападение. Очень дорого! А Подгорный все тем же сдержанным голосом продолжал:

— Немногим гитлеровцам удавалось безнаказанно пройти через район прикрытия нашего полка…

Отодвинув в сторону тарелку, обнял взглядом боевых сослуживцев. Прошел один-единственный день, а как они все изменились! Стали строже, суровее, кое у кого на лице — это за день-то! — прорезались свежие морщинки. Да, морщинки. А между тем полк считался, и не без основания, молодежным; более трети летчиков были комсомольцами. И вот именно им, еще совсем недавно безусым, выпало такое испытание. Им и их более опытным товарищам.

Гейбо находился тут же, в столовой. Не то что от отправки в госпиталь — от санчасти отказался наотрез.

— А кто завтра вместо меня будет воевать?

Примерно то же самое, только иными словами, сказали полковому врачу и капитан Шалунов, раненный в бедро, и старший лейтенант Гутор, которому вражеская пуля прошила бок в тот момент, когда, завершая начатую Шалуновым атаку, он сбил один из восемнадцати пикирующих бомбардировщиков. И лейтенант Цибулько…

На Цибулько навалилось одновременно три «мессера» — явление в тот день нередкое. И конечно же, исход боя гитлеровцам был заранее ясен. Вопрос заключался лишь в том: кто именно из них собьет русского и на какой минуте? Однако время шло, а запланированная победа все ускользала. Бросая машину туда-сюда, русский непостижимым образом уходил из-под верного удара и тут же нападал сам. Раздосадованные его упорством, гитлеровцы стали терять терпение. А это уже плохо. Летчик должен обладать горячим сердцем, но холодной головой. Цибулько таким и был…

Распалившись сверх меры, старший из гитлеровцев в конце концов переступил грань дозволенного риска. Он решил подойти к противнику так, чтобы расстрелять его в упор и тем реабилитировать и себя и своих товарищей: как это так — не могут втроем одолеть одного! Набрал достаточную для успешной атаки высоту, начал пикирование. С какой дистанции собирался открывать огонь, осталось неизвестным, потому что, на мгновение упредив его, Цибулько нажал на гашетки. «Мессершмитт» загорелся и вошел в штопор.

Подобного поворота событий гитлеровцы никак не ожидали. Стали осторожнее. И злее. При малейшей благоприятной возможности хлестали длинными очередями. И одна из пуль настигла-таки Цибулько, угодила повыше локтя в левую руку. Но правая-то была цела! И он продолжал неравную схватку. После очередного боевого разворота подбил второй «мессер». Третий для очистки совести пальнул с безобидного расстояния из пулемета и повернул на свой аэродром…

«Представлю к ордену», — подумал Подгорный о Цибулько и перевел глаза на соседний с ним столик. Одно место было свободно. И там не занято, и тут… Да, сбито пятнадцать самолетов. Но сколько бесконечно близких и дорогих ребят пожертвовали собой, чтобы преподнести фашистам этот жестокий урок! Вот и стул Иванова тоже сиротливо пустует. И он, Иванов Иван Иванович, уже никогда не придет в столовую. Не одарит однополчан доброй улыбкой. Не скажет, слегка растягивая слова:

— Хлеб да соль!

И сослуживцы, хохоча, не ответят «Ивану в кубе»:

— Едим, да свой!

Погиб Иванов на восходе солнца. Его звено дралось с четверкой «хейнкелей». Отступать не хотел никто. Одни пытались любой ценой пробиться на восток, другие — вышибить их на запад. От неумолчной трескотни пулеметов и пушек, от рева моторов гудело небо. Но вот вслед за головным бомбардировщиком сначала зазмеилась дымная полоса, затем ахнул оглушительный взрыв, огненное облако рвануло вверх, а пылающие обломки — все, что осталось от самолета, — беспорядочно кувыркаясь, полетели вниз…

Нет, к такому обороту гитлеровцы не привыкли, такое было им не по нутру. Они привыкли сбивать сами. И сбивали. Потому что чаще всего, будь то в растерзанной Польше или во Франции, применяли свою, заимствованную у волчьей стаи тактику: нападали превосходящими силами. Собственно, и сейчас то же самое — численный перевес на их стороне. Но странно и непонятно: какой-либо пользы извлечь не могли. Сверх того, терпели явное поражение.

Над головой наших летчиков снова было чистое небо, и они повернули домой. Однако на полпути встретили еще пятерку «хейнкелей». Пошли на них в атаку всем звеном. И так удачно, что с первого же захода Иванов поймал в перекрестие прицела вражеский бомбардировщик. «Сейчас, сволочь, сейчас!..» Нажал на гашетки — пулемет молчал. Боеприпасы кончились еще в предыдущей схватке.

Повезло фашисту, повезло. Что с ним сделаешь, если нет ни одного патрона?! И он, натужно завывая от полного комплекта боеприпасов, безнаказанно летит над советской землей. И напарники его тоже летят…

Откинувшись от ненужного теперь ему прицела, Иванов глубоко, про запас, на всю оставшуюся для него жизнь, втянул в себя воздух и пошел на «хейнкеля». Гитлеровский стрелок молчал. То ли зазевался, то ли оружие отказало, а может быть, хотел подпустить истребитель ближе, да просчитался — дать очередь не успел. И-16 врезался в фашиста…

Так был совершен таран в первые же минуты войны. Так летчик-истребитель Иван Иванович Иванов первым из тех, кто совершил впоследствии подобный подвиг, вошел в бессмертие. Но люди еще не знали этого.