Часов в десять утра вместе с другими летчиками полка Гейбо должен был взлететь для отражения очередного налета гитлеровских самолетов. Он уже забрался в кабину истребителя, но тут увидел, как, взвихривая пыль, к аэродрому мчится черная эмка. Пронзительно скрипнув тормозами, машина остановилась возле КП, и из нее выпрыгнул майор Подгорный. В другое время и при других обстоятельствах были бы, конечно, и продолжительные рукопожатия, и улыбки, и нескончаемые расспросы о том о сем — все-таки не виделись больше двух месяцев. Не то сейчас. Гейбо коротко доложил о сложившейся обстановке, Подгорный молча выслушал, потом сказал негромко, чеканя каждое слово:

— Будем, Иосиф Иванович, воевать. Бить, бить!

Теперь, когда в полк прибыл командир, дела пойдут еще лучше. В это Гейбо верил непоколебимо. Уж кого-кого, а Подгорного (недаром же был его заместителем) знал не хуже себя. Умен. Распорядителен. Властен. Умеет в самый нужный момент принять самое нужное решение и отдать самое необходимое распоряжение.

— Разрешите, Иван Дмитриевич? — показал Гейбо взглядом на небо, где в стороне от аэродрома эскадрилья Шалунова вела напряженный бой с полдюжиной вражеских самолетов.

— Да. — И уже после того как Гейбо взлетел, Подгорный чуть слышно добавил про себя: «Ни пуха, Иосиф…»

Как ему хотелось сейчас устремиться следом, ворваться в строй ненавистных «юнкерсов» и «мессеров»! Но он не сомневался: летчики справятся и без него. Подобрались они в эскадрилье Шалунова что надо. А к ним еще вот-вот присоединится и Гейбо со своим ведомым. Не пройдет враг, нет! Не мог Подгорный принять участие в этой воздушной схватке и потому, что требовалось немедленно решить дела, накопившиеся здесь, на земле. И прежде всего еще раз попытаться войти в связь со штабом дивизии.

Через полчаса он с горечью убедился: все старания напрасны. Ни на телефонные звонки, ни на вызовы охрипших от натуги радистов штаб не отвечал…

Чем заметнее прибавлялся день, тем сложнее становилась обстановка в воздухе. Все больше гитлеровских самолетов пересекало границу, и, чтобы их остановить, отбросить назад, летчикам полка приходилось растягиваться по фронту. К 14.00 они дрались уже в районе Дубно. В это время пост ВНОС обнаружил приближающиеся с запада восемнадцать пикирующих бомбардировщиков Ю-87. А на аэродроме лишь 8 истребителей. Только-только успевших заправиться горючим и пополниться боеприпасами после очередного вылета.

Восемнадцать и восемь — разница внушительная. Но личный состав был заранее подготовлен к самым суровым испытаниям. И в подписанном генералом Фалалеевым акте инспекторской проверки это подчеркивалось особо. Летчики, говорилось в нем, уверенно владеют самолетом И-16. Метко поражают воздушные и наземные цели. Политически грамотны, морально устойчивы, физически выносливы. Полк хорошо сколочен…

Гейбо повел семерку — сам восьмой — на перехват. Пока сближались с противником, наметил завязку боя: атаковать ведущий бомбардировщик. Если атака удастся, оставшиеся без командира немецкие летчики наверняка не выдержат, нарушат свой боевой порядок. А уж тогда истребители — знай не зевай!

Не замечая того сам, Гейбо всем корпусом подался вперед. Расстояние между его самолетом и Ю-87 таяло прямо на глазах. «Ну вот, кажется, можно».

— Атакую! Прикройте.

Прошла секунда, вторая, и вокруг истребителя начали бесноваться вражеские трассы. То у левого крыла рассекут воздух, то у правого, то полоснут возле самого пропеллера. Чтобы не оказаться сбитым, приходилось резко маневрировать, и потому поймать бомбардировщик в прицел было очень трудно. Все-таки удалось! Не выпуская фашиста из скрещенных линий оптического прицела, Гейбо ударил длинной-длинной очередью. Самолет накренился влево и… В следующий миг Гейбо обволокла полная темнота. А когда снова пришел в себя, почувствовал: что-то теплое и липкое разливается по спине.

«Ранен? Не может быть! На Халхин-Голе за столько месяцев ни одной царапины. То же самое в финской кампании. А тут уже в первый день. Нет, какое-то недоразумение…»

Гейбо понял, что не только он ранен, но и самолет поврежден. Надо же такому приключиться — пуля ударила как раз в крепление рычага управления мотором. И теперь этот рычаг заклинило, и он не поддается никаким усилиям. Между тем земля ближе, ближе. Как же быть, как поступить? Конечно же, выбрасываться с парашютом. Единственный выход, чтобы спасти жизнь. Да, жизнь будет спасена, а самолет как? На чем же воевать? И что летчик без самолета? Все равно что птица с обрубленными крыльями. Тогда зачем жизнь?..

«Нет, — стиснул зубы Гейбо, — не-ет!..»

И он выключил мотор и посадил истребитель. Как — ни сам не в состоянии был объяснить, ни сослуживцы не могли понять. Но — посадил.

Ему бы радоваться: сам жив, машина цела, — а он места себе не находил, вырывался из цепких рук полкового врача. Там, в воздухе, бились без него. Каково им, семерым, против восемнадцати? Но стоп, кажется, «юнкерсов» уже не восемнадцать. Один на опушке березовой рощицы пылает. Молодцы, ребята! Молодцы! Стремительно носятся между стервятниками и, не давая им опомниться, бьют то длинными, то короткими очередями. Вот и второй Ю-87 задымил. Судя по всему, подбил его Шалунов. А возможно, старший лейтенант Гутор. У них одинаковые почерки воздушных атак. Впрочем, так ли уж важно, кто сбил? Главное, дымит фашист, дымит! Правда, он еще надеется на спасение, тянет туда, к западному горизонту. Не дотянул. Сначала, как всегда бывает в подобных случаях, полыхнуло огненное зарево, а потом докатился и грохот взрыва.

Потеряв еще один, третий, бомбардировщик, так и не сумев восстановить боевой порядок, распавшийся после атаки на их ведущего, гитлеровцы не выдержали, повернули вспять…