Часы на приборной доске отсчитывали секунду за секундой, а Гейбо все никак не мог принять нужное решение. То, что немцы на нашу землю вторглись умышленно, обдуманно, теперь уже было совершенно очевидно. Но какую цель поставили они перед собой? Если пустились на очередную провокацию — одно. И совсем другое, коль приступили к военным действиям. В первом случае следовало проявить максимальную осторожность, как того требовал строжайший приказ высшего начальства: на провокации врага не поддаваться. Во втором же случае…

Двигатель истребителя работал на всю мощь тысячи лошадиных сил, но и он не мог заглушить надрывного гула «юнкерсов». Нет, не на увеселительную прогулку, какими были для них провокационные полеты, шли фашистские самолеты, до отказа начиненные бомбами, нет! Они несли смерть.

И Гейбо решился. Качнул юркий истребитель с крыла на крыло, что означало для следовавших за ним летчиков: «Внимание, приготовиться!»

Через несколько мгновений новая команда: «Атакую. Прикройте!»

Один тотчас пристроился сзади, а два круто устремились ввысь. Там могли внезапно вынырнуть посланные для сопровождения бомбардировщиков истребители…

Гейбо слился со своим самолетом в одно целое. Малейшее движение, и машина послушно выполнила доворот влево, еще одно, на сей раз резкое, движение — и рванулась в стремительное пикирование. Воздушный стрелок атакуемого «юнкерса» открыл стрельбу, но Гейбо успел отвернуться от огненной трассы. Стрелок находился под прозрачным колпаком, и было хорошо видно, как его продолговатое лицо исказилось от ужаса. Впрочем, оно тут же исчезло из поля зрения. Потому что самое главное сейчас для Гейбо — прицел. Приник к нему — никакой силой не оторвать. Ага, есть! Наплыл четкий силуэт с крестами. Ударить? Нет, надо подойти ближе, как можно ближе. Чтобы с первой очереди, чтобы наверняка!

Пора! По-прежнему не отрывая глаз от прицела, Гейбо бьет сразу из всех пулеметов. А у него их четыре.

Ярко светящиеся точки впиваются в тело бомбардировщика. На камуфлированном металле обшивки будто пузыри лопаются — появляются темные отверстия. «Юнкерс» еще продолжает полет, но Гейбо знает: дело сделано. Круто выходит из атаки, дает знать ведомому, чтобы он присоединился к паре Клименко для преследования остальных бомбардировщиков. А от подбитого уже тянутся темные струи, пронзаемые пунцовыми язычками пламени. Затем самолет неуклюже валится набок, врезается в землю. Вспыхивает огромный огненный шар. Вихрятся клубы черного дыма. Грохочет взрыв.

Гейбо бросает взгляд на приборную доску. Часы показывают 4.20.

Всего-навсего 4.20. «Значит, — трет виски Гейбо, — с тех пор как «юнкерсы» нарушили границу, прошли лишь считанные минуты?» Да, считанные… А он успел столько пережить, передумать! Хотя, собственно, чему удивляться? Навалилась такая тяжесть! Но он должен, он обязан ее выдержать. Обязан! Ведь отвечает он не только за себя. Ему доверена, пусть и временно, судьба целого полка. И зависит она от того, какое он примет решение, какие отдаст распоряжения. Что ж, решение им принято единственное: уничтожать врага! И, превратив заклейменный крестом бомбардировщик в смрадно пылающий факел, он тем самым дал подчиненным наглядный урок: так бить фашистов!

Перекладывая истребитель с крыла на крыло, Гейбо попытался отыскать в воздушном пространстве Клименко и его товарищей. Бесполезно, скрылись где-то за горизонтом. Надо идти на посадку. Зарулил поближе к командному пункту, выбравшись из самолета, быстро снял парашют.

Неужели война? Но как не вяжется все это с необыкновенно тихим утром! Вон, за летным полем, на пышноголовой черешне, не шелохнется ни одна ветка. Обласканные первыми лучами солнца, безмятежно искрятся росинки на траве, что буйно зеленеет вокруг аэродрома…

Гейбо сунул в рот папиросу, затянулся раз, второй, третий. Без передышки. Так же жадно курили начальник штаба, комиссар полка. И все трое молчали. И не могли отвести глаз от полыхающего вдали «юнкерса». И думали все об одном и том же: нет, это не просто военный конфликт, это — война.

Да, война. Однако поверить в нее сразу не могли, не хотели. Да и у других летчиков это не укладывалось в голове. Ведь всего неделю назад в газетах было опубликовано Сообщение ТАСС, в котором говорилось, что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы.

Всякие появлялись после этого суждения, предположения. Но тогда, ранним июньским утром 41-го, исполняющему обязанности командира истребительного авиационного полка капитану Иосифу Гейбо было не до рассуждений. Раздавил в кулаке недокуренную папиросу, приказал начальнику штаба:

— Доложите в дивизию о случившемся.

— Я уже попытался, командир, это сделать, но не удалось. Телефонная связь нарушена, на позывные радиостанции штаб дивизии тоже не отвечает.

— Та-ак…

Трудно, ох как трудно начинается день. Нет связи. Полк сразу оказался вроде бы отрезанным, изолированным от всего мира. Ждать указаний, распоряжений не от кого. Выход один: ответственность за дальнейшее взять на себя, действовать на свой страх и риск.

— Распорядитесь: удвоить бдительность!

Это — начальнику штаба.

— Пройдите по эскадрильям. Чтобы люди были готовы к бою.

Это — комиссару полка.

Едва Макаров и Трифонов отошли от Гейбо, произвело посадку звено Клименко.

— Товарищ капитан, сбито еще два «юнкерса».

— А четвертый?

— Удрал обратно. Через границу.

— Хорошо, старший лейтенант. Заправляйте самоле-е…

Один за другим грохнули два выстрела. Не успевший еще прогреться воздух с шипением рассекли красные ракеты. И сейчас же находившиеся в готовности номер один истребители, промчавшись по взлетной полосе, устремились навстречу новой группе вражеских бомбардировщиков. Только теперь их было уже не четыре — больше двадцати. И летели не одни — под прикрытием «мессершмиттов».

Так для тридцатилетнего капитана Гейбо началась война с фашистской Германией.