Спал Иосиф Иванович часа полтора, не больше. Разбудил его телефон, который стоял тут же, в палатке, на тумбочке в изголовье кровати. Звонил командир дивизии.

— Гейбо, как дела?

— Нормально, товарищ полковник.

— Сколько человек отпустил на зимние квартиры?

— Все здесь…

— Все? — В голосе комдива одновременно и одобрение, и удивление. — Прекрасно!

В трубке щелкнуло, разговор закончился.

Ничего неожиданного, тем более тревожного в этом вопросе командира дивизии не было. Проверяя боевую готовность полка, начальство нередко звонило вот так, по ночам. Гейбо привык к этому, относился к звонкам, как принято выражаться в дипломатических кругах, с пониманием, ровно и спокойно. Но минут через сорок снова раздался звонок. На сей раз Гейбо насторожился. Нет, не потому, что разговор вел опять сам комдив — такое раньше тоже бывало, — а потому, что в его голосе пробились дотоле незнакомые напряженно-жесткие нотки:

— По-прежнему спокойно, капитан?

— Так точно, товарищ полковник!

В трубке — молчание. Слышался лишь далекий писк, треск, шорох. А затем властно, четко:

— Объявить полку боевую тревогу!

Проснулся Трифонов. Из палатки выскочили вместе. Установившуюся предутреннюю тишину разорвал пронзительный вой сирены. Аэродром мгновенно пришел в движение.

Короткие, отрывистые команды. Еще более короткие ответы:

— Есть! Есть! Есть!

Летчики, техники, механики ринулись к самолетам. Заняли свои места у различных машин, агрегатов, приборов авиационные специалисты других служб. И каждый — быстро, но без суеты — делал то, что ему было положено делать в подобных случаях. Сколько объявляли за лето полку тревог? И ни разу не сплоховали. Потому и сейчас, наблюдая с командного пункта за расчетливыми и грамотными действиями подчиненных, Гейбо был заранее твердо уверен: все обойдется.

Вскоре здесь же, на КП, появился Трифонов, а вслед за ним пришел и начальник штаба подполковник Макаров. Необходимые распоряжения, которые должны были исходить от них, они отдали и теперь, прикидывая, какой оборот примут дальнейшие события (из дивизии никаких приказаний больше не поступало), настороженно ощупывали взглядами начавшее слегка светлеть небо, обменивались отрывочными фразами:

— Роса-то нынче. По колено вымок в траве.

— Обильная роса — к вёдру…

Помолчали.

— Уже светает. А и четырех нет…

— Самая короткая ночь в году. — Это — Макаров. Он любит во всем точность и определенность. — Зато день — самый длинный…

Договорить не успел. С поста ВНОС[11] донесли: замечены самолеты. Идут на малой высоте. Курс — на восток.

Гейбо и его товарищи вглядывались в воздух так, что в глазах зарябило. Но далеко ли и много ли увидишь, если над землей висит дымчатая пелена? Все-таки Макаров приметил как бы слегка размытые пятнышки.

— Смотрите, вон там!..

— Но откуда могли взяться самолеты? — усомнился Трифонов.

— А с соседнего полка. Комдив пустил их через наш участок, чтобы проверить, как мы тут…

Не оборачиваясь, зная, что его приказ будет услышан и незамедлительно выполнен, Гейбо резко бросил:

— Ракету!

Гулко стукнул выстрел. Над аэродромом высветилась огненная дуга. И только-только она погасла, взревели моторы. На взлетной полосе — звено старшего лейтенанта Клименко. Стремительный разбег — и истребители оторвались от земли. Но не за ними следил Гейбо. Все его внимание — на тех четырех самолетах, что появились со стороны западной границы.

«Еще, чего доброго, примут их ребята за чужих, наломают таких дров!..»

Гейбо метнулся к своему истребителю и, пока звено Клименко выполняло положенные развороты, вышел на курс по прямой, дав летчикам условный знак крыльями: следовать за мной. Но тут же с досадой прикусил губу. Хотя для взлета ему потребовались считанные минуты, их оказалось достаточно, чтобы неизвестная четверка скрылась из виду.

Помог Макаров. На аэродроме моментально была выложена из белого полотнища стрела, нацеленная в направлении Дубно: ушли туда.

«Молодец! — мысленно похвалил начальника штаба Гейбо, оглянулся, повторил: — Молодец». Но теперь похвала предназначалась уже для Клименко: успел вместе с подчиненными пристроиться сзади, летел, строго выдерживая нужное расстояние.

Вскоре впереди показалась четверка самолетов. «Так-то, — улыбнулся Гейбо, — хотели перехитрить нас, да не вышло».

И вдруг недоуменно прикусил нижнюю губу. Он был уверен, что гонится за истребителями, а сейчас, когда силуэты машин приобрели достаточную четкость, безошибочно определил: бомбардировщики! Но где их мог взять комдив — дивизия-то истребительная! — если даже и решил подобным образом проверить боевую готовность полка?

Еще хорошенько не зная, что могло бы значить такое, но уже предчувствуя что-то недоброе, Гейбо увеличил подачу газа. И мотор, несмотря на то что работал, казалось, на полную мощность, заметно прибавил обороты.

Самолеты ближе, ближе. Предчувствие не обмануло. На крыльях бомбардировщиков — черные фашистские кресты! Больно застучало в висках. Закололо сердце, будто вонзились в него раскаленные иглы. И суматошные, гнетущие душу мысли: «Юнкерсы»! С подвешенными бомбами! В нашем небе! Почему? Как? Сбились с курса? Нет-нет! Чтобы сразу четыре экипажа заблудились — такого не может быть! Выходит, государственную границу нарушили умышленно! Выходит… Что же делать? Что предпринять? А делать что-то надо. И немедленно. Пока враг — враг! враг!! — не добрался до Дубно, не обрушил на спящий город бомбы».

Мгновение назад Гейбо было жарко, по напряженному лицу катились бисеринки пота, а сейчас, когда полностью осознал смысл происходящего, ему стало зябко. Все, что он испытывал до этого, вытеснило одно-единственное чувство: ярость. Чувство, которое ему было уже хорошо знакомо.