Прошло полтора года. Теперь Иосиф Гейбо служил по соседству с западной границей.
21 июня, в субботу, незадолго до сумерек, в его парусиновом домике раздался резкий и продолжительный телефонный звонок. Так обычно звонили с междугородной станции. И верно, в трубке послышался знакомый, но далекий голос:
— Иосиф Иванович? Привет! Подгорный говорит…
— Здравия желаю, Иван Дмитриевич, — обрадованно ответил Гейбо. — Откуда вы?
— Да вот, только что вернулся на зимнюю квартиру и сразу… Не терпится узнать, как у вас там?
Гейбо улыбнулся:
— Не хочу, Иван Дмитриевич, разглашать по телефону военную тайну. Но вообще-то порядок. Я вам письмо отправил, что у нас идет инспекторская…
— Потому, Иосиф Иванович, и волнуюсь.
— Не волнуйтесь. Уже закончилась. Высшую оценку получили. А как у вас?
— Значит, отлично? Совсем хорошо! И у меня тоже в ажуре. Диплом в кармане. Теперь с новыми силами за дело! Послезавтра буду в лагере…
Гейбо быстро прикинул: послезавтра — 23 июня. Исполнится два с половиной месяца с тех пор, как командир полка майор Подгорный уехал в Монино, что под Москвой. Там проводились сборы слушателей-заочников военной академии командного и штурманского состава ВВС Красной Армии.
— Чего замолчали, Иосиф Иванович? Слышите, приеду, говорю, послезавтра. А вы собирайтесь в отпуск. Будете купаться в Черном море. О путевке я уже договорился.
— Спасибо, Иван Дмитриевич! Очень и очень рад.
Гейбо не преувеличивал, он действительно был рад предстоящему отдыху. Хотя силы ему было не занимать, на здоровье тоже не жаловался, а все-таки устал за последнее время чертовски. Да и немудрено. С первого же дня отъезда Подгорного исполнял его обязанности. Для капитана, в подчинении которого оказались даже подполковники — щекотливая ситуация! — это уже само по себе нелегкое дело. Ведь полк — хозяйство большое, сложное. Сотни людей — и надо, чтобы они всегда были сыты, одеты, обуты; десятки самолетов — и каждый на вес золота; богатейшая техника… Самое же главное — поддержание постоянной боевой готовности. Легко ли и просто оно дается? А тут еще неожиданно нагрянули дополнительные трудности: намного раньше, чем обычно, полку было приказано перебазироваться на полевой аэродром, который находился подо Львовом, за околицей небольшого украинского села Млынув. До государственной границы отсюда — рукой подать.
Какого-либо специального разъяснения, почему их 46-й истребительный авиационный полк столь рано и поспешно покинул постоянное место базирования, из штаба дивизии Гейбо не получил. И на вопросы сослуживцев отвечал по-военному коротко:
— Так надо!
Но самого себя тут же спрашивал: а почему надо? Действительно: почему? Предвидятся осложнения с Германией? Тогда как же договор о ненападении? Вроде бы такая версия отпадает. Выходит, полк придвинулся еще ближе к Польше, где вот уже без малого два года, с сентября тридцать девятого, властвуют гитлеровские оккупанты, случайно?
«Черта с два, — восклицал Гейбо, — черта с два!»
Договор договором, а ухо следует держать востро, смотреть в оба, быть начеку, быть готовым к любой неожиданности. Потому-то и начинался и заканчивался день в лагере полетами. На большой высоте и на малой. Днем и ночью. В простых условиях и в сложных…
Правда, в эту субботу истребители в воздух не поднимались. Но на это имелась своя причина. После заключительных инспекторских полетов, проведенных накануне, следовало привести в порядок материальную часть. И весь личный состав — техники, механики, летчики — хлопотал у самолетов на земле. К вечеру они выглядели как новенькие.
— Хоть сейчас не в учебный, а в настоящий бой, — покидая аэродром, говорили одни.
Другие охотно поддерживали:
— Ничего не скажешь: потрудились честно. Можно со спокойной совестью отчаливать домой…
В лагере был узаконен порядок: каждый четвертый человек из командного состава на выходной день поочередно уезжал в Дубно к своей семье. И не было случая, чтобы этот порядок нарушался. Поэтому, когда прокатился глух, что на сей раз увольнение запрещено, авиаторы были удивлены.
— Странно, — недоумевающе покачал головой старший лейтенант Иванов, еще на финской воевавший вместе с Гейбо. — Схожу узнаю, в чем дело.
— И я с тобой, Ваня, — присоединился капитан Шалунов, тоже проведший не один жестокий бой в морозном небе Финляндии.
Исполняющего обязанности командира полка отыскали за штабной палаткой. Был он не один — в окружении других летчиков. Они, как и Шалунов с Ивановым, хотели выяснить; правда ли, что поездка на зимние квартиры отменена? А если правда, то почему и надолго ли?
— На одну ночь, друзья-товарищи. Всего-навсего на одну. Утром отпущу, — нарочито бодрым голосом проговорил Гейбо, но собеседников такой ответ не устраивал.
Повисла неловкая тишина. Оборвал ее Иванов:
— А я пообещал Вовке быть сегодня…
— Скучаешь, Иван Иванович?
— Есть малость. Но дело в другом. Скажет, обманываешь, папка. Большой ведь уже. Шесть лет!
— Да…
И опять затяжное молчание. Понимал Гейбо: от него ждут ответа убедительного, исчерпывающего. Тут двумя-тремя словами не отделаешься. И, собравшись с мыслями, Иосиф Иванович откровенно, без утайки поведал о своей тревоге, которая побудила его отодвинуть увольнение на завтра и которая не давала ему покоя ни днем ни ночью, но особенно обострилась после того, как Шалунов перехватил чужой самолет.
Был этот самолет без каких-либо опознавательных знаков, спортивного типа, двухместный. Советскую границу пересек незаметно и, пока его обнаружили, успел вклиниться в глубь страны на довольно порядочное расстояние. В полк поступил приказ от старшего начальника: на перехват выслать опытного летчика. Гейбо остановил выбор на Шалунове. Боевой опыт в нем сочетался с храбростью и решительностью. Вызвал его к себе, поставил задачу:
— Выдворить!
— Есть!
Спустя несколько часов Шалунов вернулся на аэродром непривычно угрюмый, хмурый. Гейбо насторожился:
— Что-нибудь произошло?
Оказалось, летчики неизвестного самолета — оба высокие, русоволосые, длинношеие — предприняли попытку не подчиниться подаваемым им знакам покинуть наше небо. Тогда Шалунов, дав из пулемета предупредительную очередь, заставил их сесть. А затем произошло то, чего он никак не ожидал. Немецкие летчики (чего они, кстати, не скрывали, больше того, настойчиво подчеркивали) сами же подорвали свой самолет. Все-таки полностью скрыть свои преступные следы им не удалось. Сначала на месте взрыва была обнаружена головка фотоаппарата, потом кассета с уже заснятой пленкой.
— Вот такое, друзья-товарищи, невеселое дело, — закончил свой рассказ Гейбо. — Не первый раз совершают немцы подобные полеты. И сами понимаете, не ради спортивного интереса. Выходит, это тоже знаете, от них можно ожидать всякое. И в любой момент…
…В свою палатку в тот субботний вечер Гейбо пришел поздно, когда звезды уже усыпали все небо и над землею установилась томная тишина. Жил он вместе с комиссаром полка и, полагая, что тот давно спит, свет зажигать не стал, раздевался впотьмах. Но оказалось, Трифонов тоже пришел лишь несколько минут назад. Не виделись они с утра. Лежа в кроватях, поделились накопившимися за день новостями. Передал Гейбо и телефонный разговор с Подгорным.
— Вот как? Что надо у нас командир!
— Еще бы! Не каждому под силу — заочно…
— Само собой. Но я не только об этом… — Трифонов чиркнул спичкой, в темноте замерцал огонек папиросы. — Душевный он у нас, командир-то, заботливый. Вот и о твоей путевке побеспокоился. А только знаешь что? — Трифонов нащупал на тумбочке пепельницу, смял недокуренную папиросу: — Помнишь наш вчерашний разговор? Пока не выступишь перед молодыми летчиками, Кавказского побережья не увидишь.
— Това-арищ батальонный комиссар!..
— Нет, нет, я серьезно.
— Да о чем буду говорить-то?
— Кому-кому, а тебе над этим голову ломать не надо. Как попал в авиацию. Интересно? Интересно! Мы же все разными дорогами пришли. Но самое главное — что значит быть летчиком. Настоящим советским летчиком!
— Я же, комиссар, об этом ежедневно толкую. Вот и сегодня… Надо, говоришь, не с отдельными, а со всеми? Ладно, сдаюсь. А сейчас — спать!