И вот еще одна, почти тремя годами отдаленная от той, дофронтовой, ночь.

Долгов пролежал на жестком топчане не меньше часа, несколько раз повернулся с боку на бок — сон не приходил. Решил: и не придет. Чертыхнулся, спустил ноги на пол. Стасик торопливо щелкнул зажигалкой, хотел зажечь свечу. Долгов остановил его:

— Не надо, Станислав. Мне просто душно. Немножко освежусь…

Только вышел из дому — тихий оклик:

— Товарищ старший лейтенант…

Долгов вздрогнул. Давно уже никто не обращался к нему так. Теперь его величают то паном, то поручником. И вдруг! товарищ старший лейтенант!..

— Кто это?

— Да я же. Али по голосу не узнали?

— Виктор? Признаюсь, брат, не сразу… Значит, богатый будешь.

— А я и так не бедный, — с гордостью возразил паренек. — В каждом кармане по гранате да пистолет вот, вальтер называется.

— Почему не спишь?

Виктор ответил неохотно:

— Да так, вроде часового я…

— То есть как вроде?

— Ну настоящий часовой Кшиковяк. А я сам…

— Ты что же, не доверяешь ему?

— Да нет, на всякий случай я… Он же новенький.

— А-а… — Долгов подошел к Виктору, взял его за локоть: — Интересный ты, брат, человек. Оч-чень интересный. — И неожиданно предложил: — Тут где-то бревно лежит. Давай спикируем?

— Ненадолго — давайте.

Шаркая ногами, разыскали бревно, сели рядышком.

— Слушаю, Витя. Ты что-то хотел у меня спросить?

— Не спросить, товарищ старший лейтенант, а попросить. Чтобы вы взяли меня с собой.

— Взял? Куда?

— К своим. На Родину, — слегка дивясь недогадливости Долгова, ответил Виктор. — Вы же вот-вот подадитесь.

— Ну, брат… Тебе кто-нибудь сказал об этом?

— Нет… Но вы же летчик. Офицер. Раны почти прошли. Разве такой удержится в партизанах? И я… хочу в армию. А уж там!..

Долгов легонько притянул его к себе:

— Даю слово: без тебя не уйду.

— Спасибо! — обрадовался Виктор и попытался встать, но Долгов придержал его.

— Сто-оп, брат. Теперь моя очередь тебя попросить.

— О чем, товарищ старший лейтенант?

— Рассказать о себе.

Виктор насторожился:

— Зачем?

— Здрасте. Раз будем пробираться к своим вместе, значит, должны знать друг о друге все-все.

— Это вы серьезно?

— Вполне.

— Тогда ладно. Я с войны начну, да? Нет, немножко раньше. Про маму тоже надо? Она умерла перед самой войной. А отец был егерем. Жили мы с ним в сосновом бору на берегу Щучьей Ямы. Озеро такое. Глубо-окое! Двое вожжей связывали, а дна не доставали…

— Фью-тю, — присвистнул Долгов, — вот это озерцо!.. Ох, извини, брат, перебил. Больше не буду. Продолжай…

Обещание свое Долгов сдержал. Ни слова не проронил, пока паренек вел коротенькую повесть о своей судьбе.

Когда гитлеровцы нагрянули на кордон, Вити дома не было. Он ушел к сестре отца в соседнее село за солью, да и остался там ночевать. Утром хотел вернуться пораньше — тетка не пустила, затеяла блины.

— Влетит мне, тетя Зина. Папа не велел долго задерживаться.

— Не бойся, сынок. Заверну побольше блинов, принесешь тепленькими, еще спасибо скажет.

Принес Витя домой блины, а отца нет. Фашисты повесили его на дуплистом осокоре, что, из последних сил цепляясь обнаженными корнями за землю, со скрипом доживал свой век возле недавно выстроенной бани. Тут же, рядом с баней, в истоптанной траве, чернел свежий холмик. На сбитом из жердей кресте висела немецкая каска. Ниже нее — дощечка с надписью:

«Курт Мейер. 28.VII 1919 — 13.V 1944. Убит партизанами».

Увидел Виктор отца — потемнело в глазах, замерло дыхание. Покачнулся, как колос на ветру, выронил из рук узелок, закричал на весь лес:

— Па-па! Па-па!..

Рванулся к осокорю, обхватил холодные ноги отца, уткнулся в них мокрым лицом.

Это был первый и последний раз, когда гитлеровцы видели мальчишку плачущим. А уж они ли не измывались над ним?

В дом Виктора не пустили. Сказали: от волка родится волчонок. Сбили пинком с ног, давай молотить в грудь, в живот, в голову. Выпытывали: где скрываются партизаны? когда последний раз приходили на кордон? куда ушли? сколько их было? И снова удар за ударом, удар за ударом.

Виктор, захлебываясь кровью, выплевывал сломанные зубы. Так и не добившись ответа, фашисты решили: повесить его рядом с отцом. Привязали веревку за тот же самый сук, с привычной ловкостью захлестнули петлей шею.

— Путешь отвечайт? Ага, молчаль!..

Вышибли из-под ног Виктора чурбак, туго натянулась веревка. И тут же раздался короткий треск — сломался сухой сук, не выдержал двойной тяжести.

Гитлеровцы дружно загалдели, а потом подняли паренька с земли, встряхнули, показали на своего начальника: господин оберст дарует ему жизнь.

Поджарый, холеный, в пенсне с золотыми дужками, полковник стоял на крыльце. Пошатываясь, Виктор направился к нему. Тот блеснул стеклышками, положил руку на кобуру. Виктор остановился, чуть слышно пояснил: он просит разрешения похоронить отца.

Могилу вырыл здесь же, под осокорем. Нарвал травы, прикрыл ею лицо отца. Затем засыпал землей. Хотел сразу же и отойти — силы не хватило. Упал грудью на могилу, распластав руки, не меняя позы, пролежал до вечера. Поднялся, когда стало совсем темно. Забрался в сарае на сеновал. На вторые сутки стащили гитлеровцы. У них пропал солдат. Тот самый, что вешал и отца, и Виктора. Вышел ночью по нужде — и как в воду канул.

Виктора опять нещадно били, допытываясь, куда мог деться солдат. Паренек молчал. И оберст неожиданно решил: отправить этого дьяволенка в Германию. Из него выйдет отличный батрак. Но до Германии Виктора не довезли, хотя и его, и всех, кого вместе с ним гнали в неволю, стерегли на совесть. Двери у вагонов железнодорожного состава были забиты, люки обмотаны колючей проволокой, на площадках — часовые.

Набитые в вагон до отказа, пленники лежали на голом полу. Ехали без воды и пищи. Задыхались от спертого воздуха. Через люк видели лишь кусочек неба.

— Где мы теперь, дядя? — как-то спросил Виктор у своего соседа — здоровенного детины с заросшим рыжей щетиной лицом. Был он в потерявшей цвет грязной нательной рубашке, рваных брюках и стоптанных туфлях на босу ногу.

— Через день-два будем в Германии.

— Нет, нет, нет! — зажал паренек уши.

Человек ничего не ответил, отвернулся. И только много времени спустя шепнул:

— Ладно. Сам я в люк не пролезу. А тебе попробую помочь. Подожди до ночи.

Когда все уснули, человек непонятно как и неизвестно чем отвинтил у решетки гайки, крепившие проволоку, помог Вите подняться к люку.

— Сигай, парень. Авось и уцелеешь…

Просунув тело, Виктор повис на руках. Глубоко вздохнул, зажмурился, оттолкнулся ногами от стенки вагона. Ударился о насыпь, покатился по ней, снова ударился, на этот раз о придорожный столб, потерял сознание. Тут-то на рассвете и подобрал беглеца Славинский. Его жена, пани Урсула, около месяца отхаживала паренька.

— Вот так и попал я в этот партизанский отряд, — закончил свой рассказ Виктор.

Долгов откликнулся не вдруг.

— Ну ничего, Витя, ничего. Фронт вон сюда, до Польши, докатился. Но это цветочки, ягодки для гитлеровцев впереди. Впереди! И на твоем счету будет еще не один фашист. — Уже совсем другим тоном сказал: — Слышал я, ты нескольких пришлепнул. Да?

Виктор пожал плечами: а чего же, дескать, сомневаться?

— Значит, тот, исчезнувший с кордона, был первый?

— А почему, товарищ старший лейтенант, вы решили, что это я его?

— Больше, как я понял, было некому.

— Фрицы так не думали, — усмехнулся паренек.

— К твоему счастью, брат. Все-таки для них ты был всего лишь пацаном.

Виктор снова усмехнулся.

— Даже не пикнул. Я его обухом колуна по затылку. А лодка чуть не выдала. Стал вывозить на Щучью Яму, уключины и заскрипели. Ладно, ветер надрывался, лес гудел. А то бы…

— Ну иди, уже поздно, — заключил Долгов. — Отдыхай и не беспокойся. Все будет хорошо.

Только гораздо позднее узнал Долгов, какая опасность грозила в ту ночь и ему, и Виктору. Все время, пока, сидя на бревне, вели они свой мирный разговор, недалеко от них, скрытый густой темнотой, находился Стефан Кшиковяк. Несколько раз вскидывал он карабин, наводя его то на смутный силуэт Долгова, то на Виктора. Он не боялся промахнуться. Просто не мог решить, кого убить первым. Этого чертеныша, у которого еще не обсохло молоко на губах, но который, видимо, в чем-то заподозрил его, Кшиковяка? Иначе зачем бы ему самому себя назначать часовым? Да, пожалуй. Но тогда останется летчик, а он не будет ждать второго выстрела. Знает его, уже встречались на узенькой лесной тропинке. Тогда летчика? А как мальчишка? У него всегда в кармане граната чуть ли не с выдернутой чекой. Эх, если бы и ему сейчас гранату! Один взмах рукой — и точка. Но нет у него гранаты. А и была бы — нельзя терять власть над собой, какая бы ярость ни душила бы. Пристрелить поодиночке того и другого всегда успеет, никуда не денутся. А остальные? А отряд?

Когда гитлеровцы оккупировали Польшу, владелец процветающей трикотажной фабрики Стефан Кшиковяк стал служить им верой и правдой — иначе, решил, может лишиться всего своего капитала. Однажды проведал, что на чердаке у соседей скрывается раненый советский офицер. Донес в гестапо. Русского расстреляли, а Кшиковяку сказали: если окажет германскому командованию еще две-три услуги, будет представлен к награде. Случай отличиться снова подвернулся скоро. В местечке остановилась группа польских партизан. Кшиковяк вошел к ним в доверие. И как-то к сараю, где они находились, привел карателей. В жестокой схватке обе стороны понесли большие потери. Все же народные мстители взяли верх. Уцелевшие гитлеровцы бросились наутек, оставив возле сарая раненого Кшиковяка. Его не казнили, хотя иного предатель и не заслуживал. Партизаны видели: потерял много крови. Но он оказался живучим. Поправившись, явился к гитлеровцам. Те немедленно дали понять: они считают его в определенной мере виновником гибели чуть ли не двух десятков карателей. Пусть теперь свою преданность фюреру докажет большим, настоящим делом. Иначе… Нет, его не расстреляют. И не повесят. С ним поступят иначе. Как с тем чумазым кухаркиным сыном, что стащил автомат. Привяжут за ноги к двум танкам и пустят их в разные стороны.

— Ферштейн?

— Да, — ответил Стефан, — понятно.

Спустя месяц он оказался как раз в том районе, где Долгов выбросился на парашюте из горящего самолета. Пошел по его следам. От какой-либо подмоги сразу же решительно отказался. Задумал привести летчика только лично сам. И во что бы то ни стало живым. Поэтому шел с величайшей осторожностью. И сначала все складывалось хорошо. Летчик не догадывался, что его преследуют. А потом, когда тот устроился на ночь под старым кленом, все полетело прахом. Надо же было, пся крев, наступить на сухой сучок! Так случилось то, чего он, Стефан, больше всего опасался: летчик открыл пальбу. Хорошо еще, что одной пулей задел в боку лишь мякоть, а второй ухо надорвал. Мог вообще уложить на месте. Потому и убегать пришлось без оглядки, вслепую продираясь среди деревьев. На теле, кажется, живого места не осталось. Сплошные синяки да ссадины, провались ты все в преисподнюю!..

Все-таки Кшиковяку, возможно, удалось бы осуществить свой замысел — взять обессилевшего Долгова, если бы не встреча с отрядом Домбровского. Что оставалось делать? Вернуться? А как же обещанная немцами награда? К тому же дело не только в награде. Коль уж на то пошло, черт с ним и с крестом. Его переполняла ненависть к партизанам, к Долгову. Из-за них, проклятых, чуть не потерял доверие немцев. Из-за него, красного головореза, едва не лишился жизни. Нет, даром им это не пройдет! Дорого они ему заплатят. Дорого! Но осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Умело войти в доверие. А затем…

Кшиковяку повезло. В отряде его приняли радушно, без малейших подозрений. Человек так пострадал от фашистов! А «пострадавший» стал искать единомышленника. Не сразу, но нашел. Им оказался Войцеховский. Стали действовать сообща. Именно Войцеховский там, у Буга, навел на партизан карателей, а Кшиковяк умышленно нарушил приказ Славинского — не стрелять. Войцеховский был убит в той схватке. И Кшиковяк затаился. Одному «работать» было чрезвычайно опасно.