Когда Долгов вошел к командиру отряда, тот чистил пистолет. Приподняв голову, приветливо кивнул:

— Проше, я зараз. Присоединяйтесь пока вон к пану Тадеушу.

В комнате, низкой, темной и тесной, освещаемой лишь маленьким окном, наполовину забитым досками, была единственная скамейка. На ней и сидел Навроцкий. Долгов осторожно опустился рядом, поморщился.

— Больно? — осведомился Навроцкий.

— Что вы? Совсем нет. — В подтверждение своих слов гулко пристукнул раненой ногой о пол.

Хорунжий отложил в сторону пистолет, не спеша заговорил:

— Я просилем вас пшийти, абы поразмовлять… — Он нарочно коверкал родные слова, старался придать им русский акцент.

Долгов попросил:

— Давайте, как мы с вами и договорились, по-польски, только медленнее. Не беспокойтесь, пойму.

— С удовольствием! — обрадовался Домбровский. — А то ведь не так это просто сказать именно то, что хочешь, на чужом языке. Вот пан Навроцкий иное дело. Ему, пожалуй, все равно, что польский, что русский, да? Я так и догадывался. Еще бы, не один год прожил в Советском Союзе. Сколько, пан Тадеуш?

— Четыре года. Четыре года и девять месяцев. — После маленькой паузы уточнил: — Из них весь сорок первый, с июня, разумеется, и до середины прошлого года партизанил в Белоруссии, на Украине…

Услышав, что Навроцкий был разведчиком в знаменитом отряде Ковпака, Долгов, не расстававшийся с мечтой пробраться на родную землю, спросил: очень ли тосковал он по своей Польше?

Навроцкий долго не отвечал. А потом произнес коротенькую фразу. Всего три слова. Три слова, которые во многом предрешили его, Долгова, судьбу.

— Мы — ленинцы, интернационалисты.

Так сказал Навроцкий. Сказал негромко. Но с какой убежденностью! С каким душевным жаром! Потом поднялся со скамейки, заключил:

— Вы тут подумайте над тем, что я говорил тебе, Зигмунт. А я пойду.

Когда в сенях скрипуче пропела дверь и шаги Навроцкого постепенно заглохли, Домбровский доверительно сообщил:

— О разном мы тут с ним толковали. Но больше всего, понятно, о наших партизанских делах. Довелось вам слышать о «Метеке»? Так зовут полковника Мечислава Мочара. Здесь, в Люблинском округе Армии Людовой, из мелких отрядов, вроде нашего, он сформировал целые батальоны и бригады. Вот и пришел ко мне Навроцкий, чтобы выложить свою главную мысль: и мы должны влиться в какое-либо большое партизанское подразделение. Сделать так, говорит, следует по многим причинам. Там, говорит, лучше пойдет боевое обучение и воспитание бойцов, там не будут они испытывать недостатка ни в оружии, ни в боеприпасах. Штаб польского партизанского движения, говорит, снабжает Армию Людову всем необходимым.

— А вы ему что на это?

— Что? Согласился, конечно. Так и будет: обязательно вольемся. Иначе нельзя. Кулак — это собранные, сжатые пальцы. Река образуется из ручейков. Ясно! Но…

Хорунжий навел тщательно протертый пистолет на окно, проверил канал ствола, потом опять повернулся к Долгову.

— Но я сейчас о другом. Вот все думаю и не могу придумать: как выследил нас герман? Да не просто выследил. Он, видимо, имел о нас подробные сведения. Фашисты выслали ровно столько карателей, сколько, по их мнению, и нужно было, чтобы уничтожить наш отряд. Не мог же все это сделать обер-лейтенант, что повстречался ночью на дороге, правда? Вблизи того места нет ни одного немецкого гарнизона — знаю наверняка. Значит, если бы он и хотел, то не сумел бы так быстро привести карателей. Вы не задумывались над этим?

Долгов молчал. Не потому, что ему нечего было сказать. Он и сам немало ломал голову над вопросом, волновавшим сейчас Домбровского. И не сейчас, а гораздо раньше сделал для себя определенный вывод, однако высказать его не спешил. Не был уверен, что командир отряда согласится с ним, правильно поймет его. И все же решился. Подошел к хорунжему, встал лицом к лицу.

— Пожалуйста, не обижайтесь на меня. Иногда высказываюсь слишком прямо, но во всем люблю ясность. А в наших отношениях она нужна как воздух. Согласны?

— О чем разговор… Вот мои все пять! — протянул ладонь с растопыренными пальцами Домбровский.

— Знакомице![5] — улыбнулся Долгов. — Теперь о карателях. Конечно же, едва ли сбежавший обер успел связаться с ними. И насколько я догадываюсь, вы подозреваете: их умышленно навел кто-то из партизан. Не ошибаюсь? Но плохо то, что вам, по-моему, хотя бы приблизительно трудно установить: кто именно навел? Потому что…

— Можете не продолжать, — холодно оборвал Домбровский. — Хотите сказать: не знаю людей, так? А когда мог успеть я их узнать, если отряд существует без году неделю? Скажите когда?

Но Долгов уже не слышал вопроса. Он вдруг — такое случалось на дню по нескольку раз — вдруг вспомнил родной полк, и щемящее, жгучее чувство сдавило сердце. Давно ли был среди своих, таких родных, таких близких? Вернувшись с очередной бомбежки, коротко докладывал командиру: «Задание выполнил» — и бежал в столовую, кричал шеф-повару — дородной Евдокии Анисимовне:

— Тетя Дуня, две порции! Я сегодня вроде бы неплохо поработал.

Давно ли это было? Всего несколько дней отделяют Долгова от той счастливой поры, а ему кажется: прошла целая вечность.

— Что же вы? Поясните, говорю, когда? — нетерпеливо повторил Домбровский.

— Извините, командир. Задумался…

— А-а…

Домбровский выбил по оконному стеклу нервную дробь.

— Чего уж там извинять! Если бы о людях вы заговорили первый. А то ведь и Навроцкий толковал до вас о том же. И он!

В дверь раздался сдержанный стук.

— Проше!

Прижимая к груди перевязанную клетчатым платком руку, в комнату боком вошел Славинский, нерешительно остановился возле порога. После солнечных лучей, что щедро рассыпались в этот час над деревушкой, привыкнуть к темноте избенки сразу не мог. Лишь постояв минуту, различил нечеткий силуэт Домбровского, рядом с ним увидел советского офицера. Доложил во весь голос:

— По вашему приказанию прибыл!

— Хорошо, шеф, хотя можно и потише, глухих здесь нет…

Домбровский коротко объяснил, для чего он вызвал старшину. И чтобы говорил все, что знает и что думает, не стесняясь. Россиянин — человек свой.

— Тут история такая, — неторопливо начал Славинский. — Есть, пановье, у меня одно подозрение. Кто знает, может, это мне только кажется. Но раз вы хотите услышать мое мнение… Когда там, в лесу, прибежал Стась и сообщил, что на нас идут швабы, мы успели занять очень выгодную позицию. Фашисты нас не видели, мы могли их перещелкать в упор, мало кто ушел бы. Я передал по цепи — без команды огонь не открывать. Ну а получилось… — У старшины непроизвольно вырвался горестный вздох. — В общем, если бы не вы, пановье офицеровье, нам бы — крышка. Так хоть половина уцелела, а тогда бы…

Домбровский переглянулся с Долговым.

— Значит, капрал, ты предполагаешь, в отряде есть предатель? Так?

— Не могу я этого сказать сразу… — замялся Славинский. Его пугало, что командир слишком быстро и без обиняков высказал то, в чем твердой уверенности у старшины не было. — Может, вышла какая ошибка, нервы там не выдержали или еще что…

— Кто сделал первый выстрел — разобрался?

— Так точно.

— Позови немедленно!

— Его, пане хорунжий, уже нет. Войцеховский…

— Кто был рядом?

— Ядя… Кучинская.

— Позови!

Долгов, не проронивший ни слова с тех пор, как вошел в халупу Славинский, сказал:

— Ей все еще нездоровится.

Домбровский одернул на себе мундир.

— Что ж, пойдем к ней сами.

На улице, возле колодца с деревянной бадьей, увидели молодую женщину с грудным ребенком. Всех, кто жил в деревушке, они знали в лицо. Да и немудрено: ее жителей можно было пересчитать по пальцам. А женщину с ребенком видели впервые. Несмотря на жаркий день, голова ее была повязана черным шерстяным платком, на запыленных ногах до последней возможности стоптанные туфли. Под правым глазом — большой кровоподтек, на обеих руках — на ней было легкое серое платье с короткими рукавами — ожоги.

Незнакомка еще издали заметила Домбровского и его товарищей. Пошла им навстречу, покачивая заплакавшего вдруг ребенка:

— Ба-ай, ба-ай…

Партизаны поздоровались первыми:

— День добры, пани.

Женщина молча кивнула, продолжая свое:

— Ба-ай, ба-ай…

— Кто вы, пани? Откуда? Куда идете?

— Я мать. Разве не видите сами? — Морщась от боли в обожженных руках, показала завернутого в тряпки ребенка. — Спи, моя коханочка, спи. Ба-ай… Иду куда глаза глядят. Ищу главного партизана. Уж не вы ли это, а? Чует мое сердце, вы! — Стремительно шагнула к Домбровскому. — Все буду делать, на все согласна, только возьмите, пожалейте…

Хорунжий озадаченно молчал. Он решительно не мог понять, откуда эта женщина услышала про отряд. А может быть, она имела в виду не его — совсем других партизан? Мало ли их сейчас в лесах Польши? Посмотрел на Долгова, как бы спрашивал совета: что, мол, делать? Тот чуть заметно вздернул плечи: решайте сами.

— Ладно, пока мы здесь, в деревушке, оставайтесь у нас. А потом… Куда же вы в отряде с ребенком? Капрал, помоги пани…

— Барбара, — поспешно подсказала незнакомка.

— …Помоги пани Барбаре, найди свободный уголок, накорми.

— Пане! Милостивый боже!..

Домбровский, не оглядываясь, быстро зашагал к дому, где находилась Ядвига. За ним — Долгов.

Девушка все еще лежала на кровати. Ее бледные, исхудалые руки покоились поверх натянутого до подбородка одеяла. Тяжелые шаги в соседней комнате заставили ее повернуть голову к двери.

Хорунжий сразу заговорил о том, ради чего он и пришел. Ядя отвечала тихо, спокойно, но выражение ее глаз, которые были уже сухие, и только полоски на щеках выдавали следы недавних слез, становилось все удивленнее. Домбровский же, словно не замечая этого, все спрашивал. Были ли переданы по цепи слова Славинского: «Без команды не стрелять»? Да, были. А она передала их? Может быть, растерялась, испугалась? Нет, передала Войцеховскому. А кто рядом с Войцеховским был? Кшиковяк. Но что так побуждает допытываться пана хорунжего?

— А это мое дело! — отчеканил Домбровский, покидая комнату.

Долгов остался. Он чувствовал: должен был что-то сказать девушке, загладить лишнюю резкость командира. Ну а если… если его подозрения не лишены основания? Если действительно это она — вольно или невольно — едва не погубила весь отряд? Как узнать истину? На это могли бы ответить Дитмар и Войцеховский. К несчастью, первый без сознания, а второй в могиле…

Долгов достал из кармана недописанное письмо к Наде. Надо бы его закончить, да не то уже было настроение. «Как-нибудь потом…»

Однако ни в этот, ни на следующий день письмо так и не закончил — не выдавалось свободных минут. Когда же нашлось и время, и располагающая к тому обстановка, понял: все равно бесполезно. Когда еще переберется через линию фронта? И переберется ли вообще? Не суждено ли ему навсегда остаться в этих дебрях прибужских лесов? Нет! Эту мысль надо выбросить из головы. Ведь жизнь только-только начинается. Можно сказать, со школьной скамьи пошел на фронт. Не брать же в расчет месяц учебы в институте! Нет-нет, ему жить да жить! Об этом ему писала и Надюшка…

Вспомнился не по-осеннему тихий, теплый вечер. Василий сидел на берегу Волги, вздыбленном так круто, что хотелось протянуть руку к щедро рассыпанным по небу звездам, и неотрывно смотрел, как через реку полноликая луна перекинула серебряный мостик. Со стороны Красной Глинки, несмело мигая тусклыми огоньками, шел двухпалубный пароход. Василий загадал: если, до того как пароход подойдет к пристани, на лунной дорожке плеснет крупная рыбина, значит, в военкомате услышат в конце концов его просьбу взять поскорее в армию и пришлют повестку. Если же не плеснет…

Кто-то, бесшумно ступая, подошел к нему сзади и то ли в шутку, то ли серьезно проговорил, что он, дескать, занял чужой камень. Не оборачиваясь, по звонко-певучему голосу Василий узнал свою однокурсницу Надю Смирнову.

До сегодняшнего вечера Василий, пожалуй, ни разу не видел Надю в одиночестве — веселую, жизнерадостную, ее всегда окружали поклонники. И именно поэтому старался держаться от нее подальше. Все-таки однажды, выходя после лекции из института, почувствовал на себе испытующий взгляд ее зеленоватых глаз. Но едва девушка поняла, что Долгов заприметил это, тотчас сделала вид: до него, до Василия, ей нет никакого дела. И вот теперь эта самая Надя стояла рядом с ним — высокая, тонкая, в белом платье, туго перетянутом в талии широким лакированным поясом.

Не проронив ни слова, Василий поднялся с отполированного до зеркальной гладкости булыжника — на нем, любуясь Волгой, сидело не одно поколение людей, — отошел на несколько шагов в сторону. Как бы страшась, что девушка может услышать его суматошно-гулко бьющееся сердце, повернулся к ней спиной, стал беспокоило всматриваться: где пароход, не пересек ли серебряный мостик? Оказалось, его несмелые огоньки мерцали еще далеко.

— Не обиделся, Долгов, что я согнала тебя с камня? — спросила Надя. Не дожидаясь ответа, попросила: — Не надо, ладно? С тех пор как себя помню, прихожу сюда и… и… — Усмехнулась. — Словом, присвоила я этот камень.

— Я не знал, иначе бы не занял его, — не сразу откликнулся Василий. Чтобы правильно поняла его, пояснил: — Я ведь не коренной горожанин, а во-он оттуда… — показал на правый берег Волги, где были раскиданы невидимые сейчас селения. — Лет до четырнадцати жил там.

— А-а… Бывала я в тех местах. И знаешь, это хорошо, что ты из деревни. Нет-нет, правда! Может быть, я старомодна, может, просто ошибаюсь, однако мне кажется: там чаще встречаются более цельные натуры. Верно? Что ж молчишь? Или со мной не согласен?

Обо всем на свете забыл тогда Василий. Слышал лишь ее задумчиво-певучий голос. Не заметил, как подошел к пристани пароход, плеснула ли рыбина на лунной дорожке — просмотрел. Но наверное, плеснула…

А через неделю, в начале октября сорок первого года, из военкомата пришла заветная бумага.

Недавние ухажеры Нади недоумевали. Уж они ли ни старались привлечь к себе ее внимание, добиться ее расположения? Они ли ни прилагали отчаянные усилия, пытаясь завладеть ее сердцем? Бегали в библиотеку обменивать ее книги, Приглашали в кино. Покупали мороженое. Короче, делали все, что могли. А она взяла да и выбрала того, кто, кажется, для нее и пальцем не пошевелил. Как понять такое? И что она нашла в нем, что?

— Не будем, братия, ломать зря голову над сим коварным вопросом, — рассудил один из ее воздыхателей. — Любовь, толкуют мудрецы, глупа и слепа. Но главное не это, главное другое. Он уедет, а она останется. Смекаете, чада мои?

«Чада» смекнули. Откуда было знать им, что уедет не только Долгов, что как только он окажется на фронте, туда же вырвется и она? Не знали и того, что произошло между Надей и Василием в канун его отъезда из Куйбышева. Взявшись за руки, они бродили по ночному городу, не сговариваясь выбирали самые темные и малолюдные улицы. Им было так хорошо вдвоем! Всем своим существом чувствовали близость друг к другу, близость, будоражащую до головокружения, — ведь испытывали-то они подобное впервые. И потому, возможно, тоже не сговариваясь, избегали разговора о своей любви.

Около полуночи он пошел провожать Надю. Жила она в Овраге Подпольщиков. Давным-давно, еще до установления Советской власти, это была забытая богом глухомань, где самарские революционеры скрывались от полицейских ищеек. Теперь же город придвинулся к оврагу вплотную. В недалеком будущем должны были протянуть трамвайную линию.

Простились они возле палисадника, где в ветвях рябины, отягощенных гроздьями терпко-горьких ягод, мотался и по-разбойничьи свистел налетавший с Волги ветер.

Дома Василий медленно разделся, выключил свет и лег на кровать, хотя великолепно понимал: до рассвета все равно не уснет. А по утру идти к поезду.

Внезапно — стук в дверь, негромкий, но требовательный, настойчивый. Он торопливо встал, приоткрыл дверь. На пороге стояла Надя. Положила горячие, подрагивающие руки ему на плечи, долго-долго смотрела в глаза.

— Хочу быть твоей… Совсем… Навсегда… — И заплакала.