Оборудование лагеря шло полным ходом, когда, с треском раздвигая кусты, к капралу подлетел Станислав, выставленный дозорным. Выдохнул:
— Герман!..
— Где?
Партизан кивнул в сторону, откуда он только что прибежал. И это больше всего озадачило Славинского. Нет, он не рассчитывал на спокойную жизнь. Приблизительно знал, какая масса гитлеровских войск находится в Польше, и внутренне постоянно был готов к встрече с ними. Но что фашисты появятся оттуда, куда показал Стасик, — никак не ожидал. Там, по его расчетам, противника не должно было быть — на многие километры простирается лесной массив.
На душе у капрала стало неуютно, тоскливо. Такое чувство ему было хорошо знакомо. Потом, когда начнется бой, оно пройдет — знал по опыту, слава богу, не раз и не два доводилось сходиться в смертельной схватке со швабами. И все-таки сейчас ему было гораздо труднее, чем раньше. Тогда он отвечал лишь за себя, сейчас — за весь отряд. Хорунжего-то до сих пор нет…
— Сколько? — Одним неуловимым движением сорвал с плеча автомат Славинский.
Необыкновенно возбужденный — на пухлых щеках выступили багровые пятна, — Стасик ответил: две машины.
«Что же делать? Что предпринять? Как выпутаться из опасного положения? Как сохранить отряд?» — лихорадочно прикидывал Славинский. Силы были слишком неравны, потому никак и не мог он принять определенного решения. А минуты бежали. И вот уже в лесу послышалась громко повторяемая команда: «Шнель, шнель».
Славинский понял, что отступать поздно.
— Приготовиться к бою!
Миг — и поляна опустела. Прячась за стволами деревьев, партизаны залегли в густой траве. У кряжистого вяза, сжимая в каждой руке по гранате, притаился Виктор. Шагах в четырех от него, за пышным кустом шиповника, — Корелюк. Еще дальше, положив отцовскую двустволку на полусгнивший пень, замер Стасик. Он до боли прижал ружье к плечу, готовый сразу выстрелить, как только покажутся на полянке немцы. Славинский погрозил ему кулаком, тут же отдал необходимое распоряжение, и по цепи партизан, от одного к другому, покатилось:
— Без команды не стрелять…
Приняв приказ от соседа справа, Ядя передала его Дитмару, который и на сей раз оказался возле нее:
— Без команды не стрелять…
Теперь «шнель» раздавалось совсем рядом. И уже отчетливо слышался треск сухих сучьев под ногами.
Ядя снова взглянула на соседа справа. Видела его всего раза два, да и то мельком, — он был новичок. Знала лишь, что зовут Навроцким. И все. Тем не менее успела почувствовать к нему явную симпатию, ибо было в его энергичном, резко очерченном лице что-то притягательное, сразу же располагающее к себе. Он неторопливо, по-хозяйски выбрал место, прижал к земле снятую с головы фуражку, бережно положил на нее горсть запасных патронов.
Спокойствие Навроцкого передалось девушке. Она уже не испытывала такого страха, как в первый момент. Тогда ей хотелось бежать без оглядки, забиться в самую глушь. И если бы Ядя так и сделала, на это, пожалуй, никто не обратил бы внимания. У нее не было оружия. Вместо него — узелок с бинтами, большим флаконом йода…
На поляну выглянул гитлеровец. В одной руке он держал пистолет, в другой — гранату. Боязливо осмотрелся, ничего не заметив, осмелел. Путая польскую речь с немецкой, прокричал:
— Гей, партизант, сдавайсь! А то — капут!
Не дождавшись ответа, снова скрылся в кустах. А через минуту вывел на поляну целое отделение. Прижимая автоматы к животам, фашисты яростно строчили перед собой.
— Пять… семь… десять… — считал Славинский все выдвигающихся из-за лесного укрытия вражеских солдат. — Давайте, гады, прите. Ближе, ближе…
Вдруг на левом фланге громыхнули беспорядочные выстрелы. Кто-то из партизан, нарушив приказ, открыл огонь. Славинский с проклятием ударил из автомата. Громоподобно ахнул дробовик Стасика. Защелкал карабин Навроцкого, ему в лад поддакивала винтовка Корелюка.
На поляне осталось с полдесятка трупов. Остальные гитлеровцы, отскочив назад, успели скрыться за деревьями.
Стремительно, словно подброшенный мощной пружиной, вскочил на ноги Навроцкий:
— За мной! За мно-о-ой!..
Партизаны рванулись вперед. Не тронулась одна Ядвига.
— Отсюда — ни шагу! — успел прокричать ей на бегу Славинский.
Каждый выстрел мучительным эхом отдавался в груди девушки. Она зажала уши, зажмурила глаза, но так ей стало еще хуже. И тогда Ядя не выдержала, бросилась к одному из убитых фашистов. У него, вероятно, был автомат. А может быть, и пистолет. Но она прежде всего увидела гранату. И уже не могла оторвать от нее взгляда.
Сжимая длинную деревянную рукоятку гранаты, побежала на выстрелы. Ветки жестко хлестали по лицу, на сучьях оставались лоскутки платья, а она лишь подгоняла себя: скорей, скорей! И вдруг остановилась. Прямо на нее шел гитлеровец — ворот его мундира расстегнут, рукава закатаны до локтей. Ядвига медленно попятилась и едва не столкнулась с Бартосевичем. Он тоже шел прямо на нее. А через мгновение поняла: ни одному из них до нее нет никакого дела. Еще раньше, чем выскочила она между ними, Бартосевич с гитлеровцем на этой небольшой полянке сходились в смертельном поединке.
Гитлеровец был вооружен автоматом, у Бартосевича — карабин. Держал он его наперевес. Так ходят в штыковую атаку — это Ядя видела не раз в кино. И вообще, все то, что разыгрывалось сейчас перед нею, казалось, происходит не в жизни, а на экране. Вот в руках гитлеровца забился автомат. Бартосевич не остановился. Гитлеровец нажал на спусковой крючок снова. Бартосевич вздрогнул, покачнулся и… продолжал идти. Гитлеровец попятился, ударился спиной о ствол сосны. Вскрикнул, метнулся к опушке, наскочил на колючий куст шиповника, запутался в нем, упал. И тут, близоруко щурясь, Бартосевич выстрелил.
«Все?» — облизнула пересохшие губы Ядвига. Да, поединок закончился, а бой продолжался. Снова грохнула граната, снова одновременно застрекотали автоматы. Но где? Спереди или сзади, слева или справа? У Яди начала кружиться голова. Она неуверенно подалась в одну сторону, в другую, потом судорожно прижалась к толстенной березе.
«Тук!» — ударил пистолет.
В нескольких шагах от себя, в сплетении веток, девушка заметила мужскую спину. Присмотрелась. Незнакомец не походил ни на одного из партизан. Значит, враг. И тут Ядя вспомнила о гранате. Подняла ее над головой. В это время человек, стоявший к ней спиной, опять выстрелил.
— Ы-их!.. — хрипло выдохнул долговязый гитлеровец.
Неестественно перегнувшись, упал, дернулся судорожно раз, второй и затих. Уложил его тот, кого Ядя приняла за врага. Значит, свой, свой! Но кто именно, не рассмотрела — незнакомец скрылся в кустарнике. Судя по ожесточенной стрельбе, там решалась судьба боя.
Так оно на самом деле и было.
Вначале, когда отряд устремился по пятам карателей, Славинского охватил азарт охотника, преследующего хищного зверя.
— Вперед, партизаны! Вперед!
Но вскоре к нему подбежал Навроцкий:
— Пан капрал, надо ли?
Что еще за фокус? Что за терт! Сам же первый поднялся в атаку, а теперь: надо ли? От гнева у Славинского потемнело в глазах, но быстро понял: Навроцкий прав. Необходимо немедленно прекратить преследование. Быть может, немцы умышленно так шустро улепетывают. Хотят выманить партизан из лесу…
— Так что же, — Славинский ожесточенно потер висок, — пусть уходят подобру-поздорову?
Навроцкий возразил: наоборот, гитлеровцев надо приостановить, задержать, взять в клещи. И если пан капрал разрешит, он, Навроцкий, берет это на себя. Разумеется, не один, нужна подмога. Три-четыре человека. Выйдут немцам в тыл, отрежут дорогу к опушке. Сумеют? Конечно, будет нелегко, но постараются. Тут, поблизости, есть овраг. Выскочить по нему за спиной противника куда легче, чем пробиваться между деревьями…
Навроцкий скрылся. Славинский передал по цепи: залечь. Прячась за стволом раздвоенного клена, настороженно притих и сам. «Тик, тик, тик?» — спрашивали наручные часы. «Так, так, так!» — оглушительно отвечало сердце.
«А так ли?» — вдруг усомнился капрал. Чем больше проходило времени, тем тревожнее становилось у него на душе. Что могла сделать горстка партизан, ушедших с Навроцким, против роты неприятеля? Славинский не выдержал, поднял отряд. В стороне оврага, словно только и ожидали этого, заговорили карабины и винтовки, рванули гранаты. И тут же — треск автоматов, треск настолько густой, что партизаны еле-еле уловили могучий бас Славинского:
— Впере-е-ед!..
Немцы заняли оборону в редком ельнике, не жалея патронов, остервенело вели огонь. Им и в голову не приходило, что в овраге всего-то полдюжины партизан. Известно же: у страха глаза велики. Но могли ли захватчики чувствовать себя иначе: безбоязненно, уверенно? Ведь здесь все было для них чужое. А в чужой стране, гласит пословица, каждый куст стреляет.
Оказавшись между двух огней, гитлеровцы ошалело заметались. Однако суматошились недолго — на какое-то время притихли, притаились, затем дружно бросились на правый фланг, к оврагу. Прорваться не удалось. Тогда насели на левый. И здесь наткнулись на разящие почти в упор выстрелы.
Ряды карателей заметно редели. Но тем ожесточеннее бились оставшиеся в живых. У них имелась единственная надежда на спасение — разомкнуть кольцо, выбраться на дорогу, к машинам. Потому-то, не считаясь с потерями, наседали на отряд. Появились раненые, убитые.
Обстановка стала критической. Партизаны начали отходить к окаймленной березами полянке, где на глазах Ядвиги разыгрался короткий поединок между незнакомцем и гитлеровцем. И именно на этой полянке, стискивая обеими руками неразлучную гранату, девушка приготовилась к встрече с врагом. «Вот, — приостановила дыхание Ядя, — вот сейчас…» Однако стрельба постепенно сместилась в сторону, потом начала удаляться к шоссе. Вдруг всего в нескольких метрах затрещали кусты, и на поляну выскочил Корелюк. Левый глаз у него распух и беспрестанно подмаргивал. Пышный чуб от засохшей крови стал похож на диковинную сосульку…
Пораженная видом Корелюка, девушка медленно попятилась. Партизан схватил ее за руку, потащил.
— Куда вы меня, куда?
— Там же раненые!..
Вскоре девушка увидела картину, заставившую ее вскрикнуть. Трупы, трупы. Сначала сгоряча всех погибших Ядвига приняла за своих. Когда же присмотрелась, поняла: ошиблась. Ни один человек не носил в отряде форму гитлеровских солдат, а здесь убитые — в мундирах грязно-зеленого цвета. Иногда, правда, встречались и партизаны. Вот лежит робкий и застенчивый Вербовский. В ногах у него — с простреленным горлом балагур Курек. Чуть подальше пожилой мужчина, имени которого Ядя не успела и узнать.
А другие? Домбровский, Славинский, Витя… Неужели и они? Нет-нет, не может быть! Девушка резко дернула Корелюка за рукав, чтобы привлечь к себе внимание, узнать: что с остальными партизанами? Но тот досадливо отмахнулся, встал на колени возле Вербовского. Только помочь ему ничем уже было нельзя. Тогда Корелюк снова вскочил, побежал, увлекая за собой девушку:
— Скорее, Ядя, скорее!
Остановился возле колючего куста шиповника. Здесь рядом с гитлеровцем, легонько покачиваясь из стороны в сторону, сидел Бартосевич. Он судорожно сжимал левое плечо, пытаясь остановить кровь. Она просачивалась между растопыренными пальцами.
Девушка сделала к Бартосевичу шаг, второй и покачнулась…