Зяблик

Бип! Бип! Бип!

Я отбрасываю руку назад, слепо и яростно шаря по тумбочке в поисках телефона, чтобы выключить этот чёртов будильник. После долгих мучений пронзительный звук наконец-то смолкает, и я снова зарываюсь лицом в подушку, готовый вырубиться обратно. После вчерашней вечеринки у меня адская похмельная кома.

Но не проходит и минуты, как дверь распахивается, и я слышу, как Чейз насвистывает что-то, входя в нашу комнату в общаге.

— Бро, поднимай свою жопу, — говорит он.

Я отвечаю стоном, и тут что-то влажное и увесистое падает мне прямо на лицо, заставляя меня подскочить с кровати.

— Какого хрена?!

Чейз ржёт с другого конца комнаты. Я быстро моргаю, прогоняя сон, и вижу банное полотенце, которое он, по всей видимости, швырнул мне. Теперь оно лежит на кровати возле подушки.

— Давай, придурок, у нас биология меньше чем через тридцать минут. Ты уже прогулял понедельник и среду, — напоминает он.

— Отъебись, — бурчу я и швыряю его полотенце обратно. Оно прилетает ему в бок мокрой светлой головы, как раз когда он наклоняется, чтобы натянуть джинсы.

— Как хочешь. Только не рассчитывай переписать мои конспекты, когда снова прогуляешь, — подкалывает он.

— Ты даже не ведёшь конспекты, — выдаю я его блеф.

— Верно, но хотя бы слушаю. Это уже даёт мне фору по сравнению с тобой. Хочешь реально завалить предмет в выпускном году?

Я выдерживаю паузу, тяжело выдыхаю.

— Пошёл ты, — бормочу, хватаю своё полотенце и корзинку для душа, и, как зомби, плетусь к душевым.

— Чувак, проснись, — шепчет Чейз, толкая меня локтем под рёбра.

Я дёргаюсь, уже готовый врезать ему в его слишком симпатичную мальчишескую морду, пока не осознаю, что мы посреди лекции по биологии. Мне требуется пару секунд, чтобы собраться. Я должен был вырубиться, пока профессор нудел про разные виды птиц.

— А следующий вид, о котором мы поговорим… — говорит наш профессор, переключая слайд презентации, — …это зяблик.

Профессор начинает лекцию о том, как Дарвин выдвинул свою теорию эволюции, наблюдая за зябликами на Галапагосских островах. Он подробно расписывает, чем они отличаются — клювами, размером тела, поведением.

— Зяблики — очень тихие маленькие птички, — продолжает профессор. — И хотя их щебет мягкий и приятный, поэтому они подходят как домашние питомцы, на самом деле они очень социальны в своих группах. И тут появляется проблема. Как я уже сказал, они хорошие домашние птицы, но держать нужно сразу нескольких, чтобы они были психически и эмоционально стабильны. Зябликам нужны компаньоны, чтобы процветать. Они не как собаки или кошки, которые формируют особые связи с хозяевами. Они предпочитают общество других зябликов, а не людей. В дикой природе они живут большими группами и редко мигрируют.

Мои мысли уносятся к Оливии. Её мягкому голосу, маленькой фигурке, тому, как она никогда не уезжает далеко от дома. Я чувствую, как у меня дрогнули губы при воспоминании о её нежной улыбке и мелодичном смехе.

— Чувак, — шепчет Чейз, толкая меня локтем и бросая на меня взгляд в духе

«Какого хрена?».

Наверное, я выгляжу полным идиотом. Сижу посреди лекции по биологии и лыблюсь, пока препод вещает рандомные факты о птицах.

Я мотаю головой и выпрямляюсь в кресле, пытаясь досидеть оставшуюся часть лекции и не вырубиться снова.

— Тебе это понадобится, — усмехается Чейз, когда я беру кофе в столовой, ставлю его и бутылку воды на поднос, и мы идём к кассе.

— Заткнись, — бурчу я, делая огромный глоток уже после оплаты. Мы находим стол, где уже сидят наши тиммейты.

— Вау, смотрите-ка, кто объявился, — комментирует Бреннен. — Я думал, ты будешь отсыпаться после вчерашней вечеринки и перед матчем в выходные.

Я показываю ему средний палец и делаю ещё один долгий глоток кофе.

— Ого, кофе? Кто-то сегодня настроен серьёзно, — подкалывает он.

— Я вообще удивлён, что ты после этого ещё идёшь на пары. Думал, те две, что были утром, уже были для тебя пределом, — добавляет Чейз. — И ради какой пары ты так убиваешься?

— Английский, — отвечаю, допивая остатки кофе и чувствуя, как слегка оживаю. А ещё во мне просыпается бодрость от мысли об одной конкретной блондинке, которую я скоро увижу.

— Это к тому преподу, который уже задаёт домашние задания, — вспоминает Бреннен, помня, как я жаловался на это недавно, когда мы ходили за учебниками.

Моё лицо, кажется, бледнеет, и я резко разворачиваюсь на стуле, чтобы дотянуться до рюкзака на полу, лихорадочно копаясь в нём в поисках учебника по английскому. Я тихо ругаюсь, отодвигая еду в сторону и пытаясь вспомнить страницы, которые мы должны были прочитать, судорожно перелистывая книгу. Как я мог забыть?

Найдя нужные страницы, я быстро пробегаюсь по стихотворениям, пока мои сокомандники хихикают над моей внезапной необходимостью выполнить домашку. Я читаю пять стихов: одно про весну, одно про горе, ещё одно про лодку, потерянную в море, и то самое знаменитое о выборе менее проторенной дороги, или как там. Но то, что действительно цепляет меня: стихотворение об одиноком мужчине, который каждый день стоит у окна и ждёт птицу, с которой недавно подружился. Очарованный её красотой и мелодичным щебетом, каждое утро он встаёт, чтобы увидеть эту птицу, что садится на низко свисающую ветку прямо за его окном. Появление этой маленькой, яркой птицы стало главным моментом его дня.

Быстро доев обед, я прощаюсь с парнями и направляюсь к корпусу гуманитарных наук.

Зайдя внутрь, я сразу замечаю Оливию через открытую дверь нашего класса. Она сидит за тем же столом, что и в среду, её длинные волосы спадают занавеской на одну сторону лица, пока она смотрит вниз на лист бумаги на парте. Ластик на конце её карандаша прижат к нижней губе. Она сосредоточенно читает строчки, прежде чем снова опустить карандаш и что-то написать.

Я вхожу в класс и снова занимаю пустое место рядом с ней.

— Привет, Зяблик (Finch), — бросаю я, стягивая рюкзак с плеча.

Она поднимает взгляд, её брови слегка сводятся, голова мило наклоняется набок. Чистое недоумение. Она оглядывается через левое плечо, потом через правое, пытаясь понять, к ней ли я обращаюсь.

— Ты… со мной говоришь? — спрашивает она, указывая на себя.

— Да, с тобой, — отвечаю я, с трудом удерживая улыбку, которая так и норовит расползтись по лицу.

Морщинка между её бровями исчезает, она откладывает карандаш и выпрямляется, уделяя мне всё внимание.

— Зяблик? — переспрашивает она, уголки губ тянутся в любопытной улыбке.

— Ага, — просто говорю я, ухмыляясь, вытягивая ноги и откидываясь на стуле, устраиваясь удобнее.

Она ставит локоть на парту, опирает подбородок на ладонь, смотрит на меня выжидающе.

— Уточнишь?

Моя улыбка только ширится.

— Ну, — протягиваю я, чуть наклоняясь к ней, — сегодня на биологии мы много говорили о птицах… в частности, о зябликах. Я узнал, что они тихие, мелодичные, щебечущие маленькие птицы. Яркие, общительные, и почти никогда не улетают далеко от дома. Не знаю… — замолкаю. — Просто они почему-то напомнили мне о тебе.

Её глаза смягчаются, и уголки губ поднимаются в робкой улыбке. Она откашливается, отводя взгляд, и я замечаю, как румянец постепенно проступает на её щеках.

— Полагаю, у тебя биологию ведёт профессор Уилфорд? — спрашивает она, когда снова берёт себя в руки.

— Да, откуда ты…

— Этот человек обожает птиц, — смеётся она, заправляя прядь волос за ухо. — Я училась у него год назад, и поверь, это далеко не последний раз, когда ты услышишь всё на свете про птиц.

— Полезная информация, — хмыкаю я. — Хотя, если подумать, он и сам немного на птицу похож. Ты видела его нос?

Она прикрывает рот рукой, пытаясь скрыть смешок.

— Перестань, профессор Уилфорд очень милый человек.

— Но ты это не отрицаешь, — поддразниваю я.

Она перестаёт смеяться, сжимает губы в попытке выглядеть серьёзно, но это бесполезно. Через секунду срывается и снова хохочет.

— Ладно, признаю, он действительно похож на Найджела из Дикой Семейки Торнберри.

— На кого?

— На Найджела из Дикой Семейки Торнберри. Ты что, в детстве не смотрел этот мультик? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Наверное, нет.

В детстве у меня вообще был ограниченный доступ к телевизору. И ко многим другим вещам. Мама предпочитала спускать деньги на наркотики, а не оплачивать счета за обычные бытовые нужды. Половину времени то в убогих квартирах её наркоманских бойфрендов, то в приёмных семьях, мы перебивались в заброшенных развалинах на окраине, лишь бы была хоть какая-то крыша над головой.

— Ну, короче, у него огромный нос, — смеётся она. — Кстати, ты успел купить лабораторник для его курса? Говорят, книжный лажанулся и завёз только половину тиража. Вроде как заказали ещё, но они будут недели через три.

Я горько усмехаюсь.

— Нет, когда я забирал свои книги, их уже не было. Даже мой партнёр по лабораториям не успел купить, так что, похоже, ближайшие пару недель нам крышка.

Чейз, кстати, мой напарник по лабораторным у Уилфорда. Мы заранее сверили расписания так, чтобы в этом семестре пересекаться как можно чаще.

— Если тебе нужен мануал, — говорит она, задумчиво глядя вперёд, — думаю, мой где-то валяется. Только предупреждаю: там куча выделенного маркером и заметок на полях. Надеюсь, ты не против.

— Ни капли, — улыбаюсь я. — Спасибо, Зяблик.

Она краснеет до кончиков ушей.

— Пожалуйста.

В этот момент в аудиторию вплывает профессор Хобб, её деревянные клоги звонко отстукивают по линолеуму.

— Итак, класс, — начинает она, и разговоры мгновенно стихают. — Все прочитали стихи, которые я задавала?

Оливия бросает на меня испытующий, почти насмешливый взгляд.

Я поднимаю большой палец, затем стучу по виску, мол, всё в голове. Она улыбается, довольная.

— Ты придёшь на игру в эти выходные? — спрашиваю, когда мы выходим из здания гуманитарных наук.

Она качает головой:

— Нет. Я обещала Делайле помочь выбрать платье для свадьбы её кузины.

— О, звучит… весело, — пробую скрыть разочарование, но, судя по её глазу, не очень удачно.

Она хмыкает:

— Ты просто ни разу не был на шопинге с Делайлой. Иногда я искренне думаю, что легче пережить удаление нерва без анестезии, чем попробовать подобрать ей платье. И вообще, я никогда в жизни не была на футбольной игре в колледже.

Я театрально останавливаюсь.

— Ты никогда не была на игре? В свой последний год? Даже на хоумкоминге4?

Она снова мотает головой, на щеках вспыхивает стеснительный румянец:

— Я ничего не понимаю в футболе. Зачем мне туда идти?

— Зяблик, зяблик, зяблик… — цокаю языком, качая головой. — Это же часть настоящей студенческой жизни! Всё, считай решено: в этом сезоне ты пойдёшь хотя бы на одну игру. Хоть мне придётся тащить тебя туда волоком.

Она смотрит на меня с явным сомнением:

— Я всё равно ничего не пойму.

Я закидываю руку ей на плечи:

— Что я тебе сказал в самый первый день? Я тебя научу. Если ты справляешься со всеми научными курсами в кампусе, уж правила футбола точно осилишь.

Она поднимает на меня глаза, всё ещё сомневается, но уже мягче:

— Посмотрим.

— Ну, давай, Зяблик, хоть чуть-чуть веры в меня, — смеюсь я, провожая её к парковке, где уже должна ждать Делайла.