Весь

Свет от телевизора отбрасывает тени на стены гостиничного номера, пока я бессмысленно переключаю каналы, почти не обращая внимания на то, что на экране. Я сижу на кровати, прислонившись к изголовью, с бандажом вокруг груди и гипсом на ноге.

После двух дней в больнице меня выписали. Я мало что помню об аварии, но водитель, который меня сбил, проехал на красный свет в последнюю секунду и врезался прямо в меня, когда я пересекал перекрёсток. Я то приходил в себя, то терял сознание некоторое время, вспоминая только отрывки поездки на скорой помощи, и к тому времени, когда я полностью пришёл в сознание, они уже перевязали меня, и Оливия была у моей постели, испуганная до смерти. Врачи утверждают, что мне повезло отделаться всего лишь парой сломанных рёбер, сломанной ногой, кучей синяков и некоторыми ссадинами.

Дверь ванной комнаты щёлкает, и Оливия тихо входит в комнату, её ванильный гель для душа витает в воздухе. Она в большой ночной рубашке и шортах, её волосы влажные после душа, когда она подходит к своему чемодану, аккуратно складывая туда свою одежду за сегодня.

Она смотрит на меня, обнаруживая, что я не сплю. Её глаза скользят к часам, висящим на стене, и я вижу, как она считает в уме, чтобы вычислить, сколько часов прошло с тех пор, как я в последний раз принимал обезболивающие.

С тех пор как мы вернулись из больницы несколько часов назад, она очень серьёзно относится к своей роли медсестры. Каждые десять минут она спрашивает меня, в порядке ли я или нужно ли мне что-нибудь, и хотя я знаю, что она помогает, я не могу не находить это чрезвычайно раздражающим, что я ничего не могу сделать сам. Раздражает чувствовать себя таким беспомощным.

Оливия подходит к столу, где все мои таблетки аккуратно выстроены рядом с бумагами, предоставленными больницей. Она открывает несколько флаконов с таблетками и вытряхивает правильные дозы, после чего закрывает флаконы. Схватив бутылку воды, она подходит к моей стороне кровати и ставит её вместе с таблетками на тумбочку.

— Прими их, — мягко уговаривает она, даря мне небольшую улыбку, прежде чем вернуться в ванную, чтобы почистить зубы и закончить готовиться ко сну.

Я хватаю бутылку воды и откручиваю крышку, делая несколько глотков, прежде чем взять таблетки с тумбочки, одна случайно выскальзывает из моих пальцев и падает на пол.

С раздражённым фырканьем, и не подумав, я наклоняюсь через край кровати, чтобы поднять её. Боль пронзает мой бок, и я резко втягиваю воздух сквозь зубы, издавая ругательство.

— Чёрт!

Я слышу, как в ванной выключается кран, и Оливия выскакивает, глаза широко раскрыты, она насторожена.

— Что случилось?

— Всё! — рявкаю я, все мои сдерживаемые эмоции всплывают на поверхность и выходят из-под контроля. — Всё не так! — повторяю я.

Оливия смотрит на меня, ошеломлённая.

Спустя мгновение она медленно подходит ко мне, беспокойство и озабоченность наполняют её глаза.

— Эй, — воркует она спокойно. — Всё в порядке.

— Это не в порядке! — кричу я. — Моя чёртова нога сломана! — Я жестикулирую на свою ногу, которая покрыта гипсом от ступни до середины бедра. — Как, чёрт возьми, я теперь буду играть в футбол? Ты не сможешь полностью восстановиться после такого, и ни один скаут не захочет со мной разговаривать, когда узнает об этом! — объясняю я, в ярости.

— Ты не знаешь этого наверняка, — говорит она тихо, оптимистично, заставляя мою кровь кипеть ещё сильнее.

В некотором смысле — глубоко внутри — я хочу, чтобы она кричала на меня, была такой же разъярённой. Каким-то образом, я думаю, это облегчило бы ситуацию.

Для меня гнев лучше жалости. Я предпочёл бы, чтобы кто-то кричал на меня, напоминая мне, какой я неудачник, чем жалел меня. Жалость заставляет меня чувствовать себя слабым, уязвимым, и я ненавижу, когда люди видят меня таким. По крайней мере, с гневом они думают, что я достаточно силён, чтобы выдержать это, или что я ещё не полностью сломлен.

— Да, знаю! Всё моё будущее пошло коту под хвост. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? — возражаю я.

Она осторожно садится на край кровати, нежно кладя руку мне на колено.

— Ты всё ещё получаешь свою степень. У тебя есть варианты.

Я издаю низкий рык, резко потирая лицо руками от разочарования. НФЛ была моей мечтой годами; я не могу смириться с тем, что всё кончено, и она, очевидно, не понимает этого. У неё впереди вся её жизнь, всё идеально распланировано и обвязано чёртовым декоративным бантом.

— Эй, — её тонкие, прохладные пальцы обхватывают мои запястья, оттаскивая мои руки от лица. — Не отталкивай меня. Поговори со мной, — просит она.

— Мне не нужно и не хочется, чёрт возьми, разговаривать, Оливия, — рявкаю я, вырывая свои руки из её хватки. — Разговоры ничего не исправят, — настаиваю я.

На её лице мелькает обида.

— Ты сейчас злишься на весь мир. Я понимаю. Но…

Я фыркаю от смеха, перебивая её.

— Как ты вообще можешь это понимать? — спорю я. — Оливия, у тебя идеальная, чёртова жизнь! У тебя потрясающие родители, и ты такая, чёрт возьми, умная, что собираешься стать кардиохирургом. У тебя буквально есть белый заборчик! Так что не говори мне, что ты понимаешь.

Её губы сжимаются в тонкую линию, боль написана на всём её лице от моих резких слов. Я мгновенно жалею о них.

Чёрт возьми.

Я знаю, что веду себя как придурок, и бестактные слова вылетели из моего рта прежде, чем я успел их остановить.

Я боялся, что это произойдёт. Что я сорвусь на неё и сделаю её своей эмоциональной боксёрской грушей. Гнев всегда кажется моим стандартным режимом. Я использую его, чтобы маскировать свою слабость и не показывать, что я на самом деле чувствую. Это заставляет меня чувствовать себя сильным, могущественным. Контролирующим, когда на самом деле я чувствую что угодно, кроме этого.

— Чёрт, детка, — Я хватаю её за запястье, когда она встаёт с кровати, готовая уйти. — Мне жаль.

Неохотно она садится обратно, отказываясь встречаться с моим взглядом.

— Мне жаль, — повторяю я искренне. Я выдыхаю резкий вздох. — Просто после всего, что произошло между тем днём и сегодня, я чувствую, что всё рушится вокруг меня. Я чувствую, что всё, ради чего я так усердно работал, исчезло в мгновение ока. И быть здесь, среди всех мест... В детстве я всегда обещал себе, что стану кем-то. Я хотел доказать всем, что они неправы. Себе, что я неправ. С футболом я думал, что хоть раз в жизни я стану кем-то. Сделаю что-то из себя. Всё моё детство я чувствовал себя таким несчастным, нестабильным. Я просто хотел жизни, которой я наконец-то мог бы гордиться.

Её медовые глаза наконец встречаются с моими, полные печали.

— Я понимаю, — говорит она мягко, и я прикусываю язык о том, что она никогда не поймёт.

Чувствуя моё сдерживание, она снова встаёт с кровати, и я уверен, что она собирается уйти. Я бы не винил её. Она должна была уйти от меня давным-давно, потому что она заслуживает лучшего. Не жалкого сукина сына, который не может сделать ничего правильно.

Вместо того, чтобы уйти, она кладёт оба колена на кровать, осторожно перекидывая одну ногу через меня, садясь верхом на мои колени. Инстинктивно я кладу руки ей на бёдра и призываю её сесть, но она едва опирается на меня, боясь, что причинит мне боль.

Она берёт моё лицо в свои руки, её большие пальцы слегка гладят мои щёки.

— Я знаю, ты думаешь, что я не понимаю, — говорит она, глядя глубоко в мои глаза. — Но я понимаю. Я понимаю, каково это — быть напуганным, одиноким, сломленным.

Я хмурю брови, задаваясь вопросом, когда она могла когда-либо чувствовать себя так; её жизнь кажется идеальной.

Она нервно кусает нижнюю губу, выглядя задумчивой, неуверенной.

В конце концов, она приходит к выводу. Отклонившись назад, её руки падают с моего лица, чтобы потянуться к подолу её рубашки. Сделав глубокий вдох, она нерешительно поднимает ткань вверх и через голову, большая футболка приземляется рядом с нами на матрасе.

Моё сердце останавливается.

Не только её голые груди выставлены на всеобщее обозрение в нескольких дюймах от моего лица, но и большой шрам между ними.

По центру её тела, идущий от ключиц до чуть ниже её грудей, находится длинный, бледно-розовый шрам, который выглядит так, будто ему несколько лет.

Наклонившись вперёд, я прижимаю свои губы к центру шрама, ведя губами вниз до конца линии, прежде чем целовать путь вверх до самой вершины. Я смотрю на неё сквозь ресницы, мои глаза задают миллион вопросов.

Она хватает моё лицо, оставляя нежный поцелуй на моих губах.

Мои руки на её бёдрах поднимаются вверх по её талии, к рёбрам, и обхватывают её плечи, прежде чем нежно остановиться на её шее.

— Детка, — выдыхаю я, горло сжимается, пока торнадо мыслей кружится в моей голове.

Она смотрит на меня, глаза уязвимы.

— Когда я родилась, — начинает она дрожащим голосом, её глаза скользят вниз к подушечке её пальца, которая обводит мою ключицу, чтобы отвлечься. — У меня было осложнение с сердцем. В первые несколько недель моей жизни мне сделали несколько операций на сердце, чтобы оно начало работать правильно. Я была в порядке некоторое время, мои проблемы были управляемы, но когда мне исполнилось десять, моё сердце стало не поддающимся восстановлению.

Слёзы застилают её глаза, и она запрокидывает голову, чтобы сдержать их. Она хватает свою рубашку, лежащую рядом с нами на кровати, и использует рукав, чтобы вытереть глаза, прежде чем накинуть ткань на свою обнажённую грудь, прижимая её к себе.

— В десять лет мне пришлось перенести пересадку сердца, — продолжает она. — Меня поставили в лист ожидания, и как раз, когда я думала, что никогда не получу сердце вовремя, в последнюю минуту нашлось подходящее. Сердце, которое привезли, было дочерью Коры. Её дочь шла домой из школы в тот день и была сбита машиной.

Слёзы льются по её щекам, и моя грудь становится некомфортно сжатой.

— Её привезли в больницу и констатировали смерть мозга. Кора была абсолютно опустошена, как и любой родитель, но как медсестра она знала, что должна действовать быстро и принять самое трудное решение в своей жизни. Она знала, что её дочь не вернётся, поэтому решила пожертвовать её органы другим умирающим детям, которых можно было спасти, и дать им шанс бороться. Она не хотела, чтобы какой-либо ребёнок прошёл через то, через что прошла её дочь, или чтобы какой-либо родитель прошёл через то, через что прошла она.

Её тон меняется на полпути последнего предложения, звучит жёстко, цинично.

— Когда я очнулась после операции, — она тяжело сглатывает, — единственным человеком у моей постели была Кора. Моих родителей, их не было.

Я резко откидываю голову назад, совершенно сбитый с толку.

— Что?

Она вытирает ещё больше слёз, падающих из её глаз. — Стэн и Моника, они не мои настоящие родители. Они мои приёмные родители, — признаётся она, ошарашивая меня. — Мои настоящие родители разошлись во время пересадки. Они утверждали, что это слишком много, и что они никогда не смогут позволить себе все мои больничные счета.

Гнев бурлит внутри моей груди.

— Они не могут так поступать, — возражаю я, не понимая, как любой родитель мог просто встать и бросить ребёнка, который только что сошёл со стола операционной.

Маленький, горький смех вырывается из её горла.

— Сделали. После того, как я оправилась от операции, меня поместили в приёмную семью, но никто не хотел ребёнка с моей историей болезни. Кора хотела удочерить меня сама, но знала, что у неё нет средств или времени из-за её работы, чтобы заботиться обо мне так, как мог бы кто-то другой. Но она всегда оставалась рядом со мной, её дочь — часть меня, и, наконец, я нашла Стэна и Монику. Будучи сами реципиентами трансплантатов, они поняли и приняли меня с распростёртыми объятиями.

Искренняя, но грустная улыбка появляется на её губах.

— Они удочерили меня, когда мне было тринадцать, и я переехала с ними в Джорджию. Кора поехала со мной, — объясняет она. — Она чувствует, что её дочь — это большая часть меня, которую она не может отпустить до конца.

О, эта девочка. Моя милая, сильная, красивая девочка. Я не знаю, как я не догадался раньше. Ни за что на свете я бы не подумал, что она выросла так, как выросла. Что наши истории вообще могут сравниться.

Я хватаю её лицо в свои руки, притягивая её губы к своим в отчаянном поцелуе. Я целую её горячо, передавая, как сильно я её обожаю.

— Ты такая, такая сильная, — хвалю я её, оставляя случайные поцелуи вдоль её шеи и плеч. — Я не знаю, как ты это сделала, — признаюсь я. Ни разу она не дала ни малейшего намёка на своё шокирующее прошлое. Несмотря на все несчастья, она вышла победительницей, казалось бы, не затронутая.

Теперь её очередь схватить моё лицо, глядя мне в глаза.

— Я не стала пленницей своего прошлого, — говорит она, голос полон смысла, её послание адресовано мне. — Несчастливое прошлое — это не пожизненный приговор.

Я чувствую, как будто она только что ударила меня в живот, вправляя мне мозги. Я никогда не смотрел на это так. Я всегда был так сосредоточен на том, чтобы быть таким несчастным, злым ребёнком, потому что моя мать была такой дерьмовой родительницей, что мне никогда не было дела до того, чтобы дать кому-то другому шанс. Я был так поглощён своим прошлым, что забывал наслаждаться настоящим половину времени.

Полностью поражённый и заворожённый ею, я снова завладеваю её губами, целуя её всем, что у меня есть. Я провожу руками по всему её телу, не пропуская ни единого прекрасного дюйма.

Если бы я мог, я бы перевернул её прямо сейчас и поклонялся каждому дюйму её тела, не оставляя ни одной части её нетронутой. Я хочу, чтобы она чувствовала себя красивой, желанной, любимой. Целой. Потому что она далека от того, чтобы быть сломленной.

Я не буду заниматься с ней любовью прямо сейчас, хотя. Я не уверен, что даже смог бы правильно со всеми моими травмами, но это не значит, что я не могу прижать её крепко и исповедовать свою непоколебимую любовь к ней.

Нежно, я хватаю рубашку, накинутую на её грудь, и снимаю её, отбрасывая в сторону и снова обнажая её передо мной. Я восхищаюсь ею мгновение, прежде чем снова наклониться и прижать свои губы к её повреждённой коже, мои руки скользят вверх и вниз по её спине, посылая дрожь по её позвоночнику.

Она пропускает свои руки через мои волосы, издавая небольшой вздох признательности.

— Такая чертовски красивая, — бормочу я против её кожи, целуя каждый доступный дюйм. — Я люблю тебя, — выдыхаю я прямо в её губы.

Она улыбается в поцелуй.

— Я тоже люблю тебя.