Красный свет

Я ёрзаю на водительском сиденье, изо всех сил стараясь устроиться поудобнее, моя задница онемела, а тело одеревенело от пятичасовой поездки. Я моргаю несколько раз и тянусь за кофе в подстаканнике, допивая оставшееся холодное содержимое. Оливия предложила вести машину некоторое время, но я отказался, позволяя ей отдохнуть, поскольку мы встали на рассвете, чтобы уехать.

Бросив взгляд направо, я вижу, как она очаровательно свернулась калачиком на пассажирском сиденье, её длинные волосы зачёсаны назад в хвост, открывая ту часть лица, которая не прижата к окну. Её локоть лежит на двери, кулак под подбородком, а её тёмные ресницы покоятся на щеках. Она изо всех сил старалась не спать ради меня, но размытость проносящихся мимо пейзажей победила, убаюкав её.

Мы выехали из её дома рано утром, на следующий день после Рождества, чтобы направиться во Флориду и добраться туда незадолго до полудня, чтобы насладиться как можно большим количеством солнца. В итоге мы поехали на её машине, потому что ни за что бы мы не проделали этот путь на моём мотоцикле, особенно в это время года.

Рождество как раз выпало на среду сразу после экзаменов, и я провёл праздник с ней и её семьёй вместо того, чтобы сидеть запертым в своей комнате в общежитии, как в предыдущие годы. Как и День Благодарения, проведение праздника с её семьёй было потрясающим. Это было буквально идеально, как что-то прямо из тех приторных семейных рождественских фильмов.

Я смотрю вниз на приборную панель и замечаю, как стрелка указателя уровня топлива заигрывает с большой буквой E, говоря мне, что нам нужно остановиться заправиться. И размяться, — думаю я, когда ёрзаю на своём сиденье в сотый раз, чувствуя покалывание боли в пояснице.

Я еду, пока не нахожу достаточно приличную заправку, затем сворачиваю и заправляю бак. Заперев двери машины со всё ещё спящей внутри Оливией, я бегу внутрь маленькой заправки, чтобы взять нам напитки и закуски, а по пути к кассе я прохожу мимо дешёвого раздела алкоголя и хватаю бутылку самого приличного вина, которое у них есть, которое стоит меньше десяти долларов, если это о чём-то говорит. К счастью, я не думаю, что Оливия часто пьёт, если вообще пьёт, так что, надеюсь, она не заметит дешёвую бутылку. Я просто хочу сделать этот вечер и этот маленький отпуск особенным.

С прошлой недели, то есть с лучшей ночи в моей жизни, я не мог перестать думать об Оливии и о том, какой идеальной была та ночь. Но, несмотря на то, что она была идеальной, она была далека от романтики. Я не могу не думать о том, что она заслуживает большего, и я хочу дать ей это большее. Самое лучшее. Она заслуживает цветов, свечей, вина и приличного размера кровати, и будь я проклят, если не дам ей хотя бы это. Я хочу — мне нужно — показать ей, как много она для меня значит и как много значила для меня та ночь. Я полон решимости сделать наш второй раз за пределами идеальным.

Я подхожу к кассе, и мужчина за прилавком выглядит отключившимся, с отсутствующим взглядом. Он высокий, худой как рейка, неряшливый, а струпья на его руках — явный признак того, что он законченный наркоман.

Я ставлю свои вещи на прилавок с глухим стуком, чтобы привлечь его внимание. Его пустые глаза медленно находят мои, и без слов, механически, он начинает сканировать мои товары.

— Удостоверение личности, — просит он после сканирования вина, и я, честно говоря, удивлён, что он удосужился спросить.

Я достаю свой кошелёк из заднего кармана и вынимаю свои водительские права, протягивая их. Он мельком смотрит на них, даже не особо всматриваясь. Прямо перед тем, как он собирается вернуть их, что-то привлекает его внимание, и он резко притягивает маленькую пластиковую карточку на несколько дюймов перед своим лицом, пристально рассматривая её. Что-то, кажется, начинает шевелиться в его пустом мозгу, заставляя меня нервничать.

— Давай быстрее, приятель, — огрызаюсь я, удивляясь, почему он так смотрит на моё удостоверение личности.

Он моргает и неохотно протягивает мне мою карточку. Я засовываю её в свой кошелёк и вытаскиваю свою кредитную карту, засовывая её в считыватель карт, прежде чем он успевает назвать общую сумму. Как только транзакция одобрена, я собираю свои вещи, не утруждаясь оставаться ни секунды дольше, чтобы попросить этого чудака о пакете.

Я толкаю бедром перила двери, открывая её и убираясь оттуда, тот парень излучает невероятно жуткие вибрации. Насколько тихо я могу, я открываю заднюю дверь машины Оливии и сваливаю всё на заднее сиденье, прежде чем снова запрыгнуть за руль.

Как только я поворачиваю ключ и двигатель начинает тарахтеть, я слышу, как Оливия делает глубокий вдох носом, и смотрю, чтобы увидеть, как она шевелится. Устало, её глаза открываются, и она садится прямо, приходя в себя. Её глаза мелькают в мою сторону, и я не могу не усмехнуться тому, как очаровательно сонно она выглядит с маленьким красным следом на щеке от того, что она была прижата к окну.

— Что? — спрашивает она сквозь зевок, немного потягиваясь, её одеревеневшие кости трещат.

— Ничего. Ты просто очень милая.

Она слегка краснеет, закатывая глаза.

Я хватаю её за подбородок и притягиваю её губы к своим, страстно целуя её. Я прерываю поцелуй только потому, что всё ещё чувствую себя встревоженным жутким парнем с заправки, мне нужно убраться как можно дальше отсюда.

— Сколько ещё? — спрашивает Оливия, как только мы выезжаем на главную дорогу.

— Мы примерно в тридцати минутах от отеля, — сообщаю я ей, протягивая ладонь, чтобы взять её руку, и подношу её к своим губам.

— Когда мы приедем, ты хочешь распаковать вещи и отдохнуть, прежде чем пойти пообедать? А потом, может быть, мы сможем отправиться на пляж? — спрашивает она, и я слышу волнение в её голосе. Она умирает, как хочет пойти на пляж, говорит об этом без остановки последние пару дней.

Я не могу сдержать улыбку, оставляя очередной поцелуй на тыльной стороне её ладони.

— Всё, что ты захочешь.

* * *

Её карамельные волосы развеваются на ветру, а юбка её тёмно-синего платья хлещет по бёдрам от лёгкого бриза, разлетаясь, когда она кружится. На её лице написано чистое счастье, когда её босые ноги ступают по мокрому песку, волны омывают её ступни всякий раз, когда прилив откатывается. Она выглядит такой непринуждённо красивой, её голова небрежно откинута назад, а широкая, блаженная улыбка занимает всё её лицо.

Солнце садится вокруг нас, синее небо испещрено различными розовыми и оранжевыми оттенками. За ней океан и закат создают идеальный фон. Я не знаю, увижу ли я когда-нибудь что-нибудь настолько красивое в сравнении.

Она выпрямляется, улыбаясь мне через плечо, протягивая руку, маня меня ближе. Столько жизни светится в её глазах, что, глядя в них, я чувствую, что едва жил.

Более чем охотно, я подхожу сзади, обнимая её за талию и кладя подбородок ей на плечо. Я целую её в ухо, и она прислоняется к моей груди, довольный вздох срывается с её губ.

— Это всё, о чём ты мечтала? — дразню я, зная, как она была взволнована.

— Определённо, — говорит она, ленивая улыбка украшает её губы.

Я оставляю серию поцелуев на её шее, пока она наблюдает за океаном и небом, меняющим цвета за ним.

— Ты часто приходил на этот пляж? — спрашивает она, и я знаю, что она слегка зондирует меня, ища ответы о моём детстве.

— Раз или два, — признаюсь я смутно, мои губы всё ещё прижаты к её шее. — Я редко когда приходил на пляж.

Это правда, я был на пляже всего несколько раз. Большинство из них были, когда я учился в старшей школе, сбегая, чтобы посетить вечеринки поздно ночью, которые обычно разгонялись копами. Ни один из моих приёмных родителей не был фанатом этого. Но я представляю, что в голове Оливии мой опыт здесь наполнен семейным весельем и солнечным светом.

Она мычит в знак согласия.

— Может быть, однажды ты мог бы показать мне все места, куда ты ходил. Твой дом, школу, куда угодно, — говорит она, и я слышу нерешительность и нервозность в её голосе, зная, что я не буду слишком гореть этой идеей.

Я вздыхаю ей в плечо и нежно поворачиваю её к себе, убирая волосы с её лица.

— Хотел бы я, но я даже не могу сосчитать количество разных домов и школ, куда меня отправляли, когда я был ребёнком. Я никогда не оставался на одном месте надолго, и все дома, в которых я жил с матерью, были либо заброшенными, либо дерьмовыми квартирами, принадлежащими её паршивым парням. Я не хочу, чтобы ты это видела, — признаюсь я с чувством стыда.

Я вижу, как её глаза наполняются печалью. Она берёт моё лицо в свои руки, вставая на цыпочки, чтобы оставить нежный, понимающий поцелуй на моих губах.

— Хорошо, — шепчет она, прислоняясь щекой к моей груди, её руки крепко обнимают мою талию.

Я глажу её волосы, кладя подбородок на макушку. Между нами воцаряется тяжёлая тишина; единственные звуки — это волны, разбивающиеся о берег.

— Ты хочешь увидеть свою бабушку? — спрашивает она, нарушая тишину.

Я закрываю глаза, задерживая дыхание.

— Ты расстроишься, если я не захочу её видеть?

Она колеблется мгновение.

— Нет, — Я могу сказать, что она лжёт, что моё нежелание видеть бабушку беспокоит её, что беспокоит меня, потому что я не хочу её разочаровывать.

— Я просто не хочу, чтобы ты однажды пожалел об этом, когда будет слишком поздно, — признаётся она тихо в мою грудь, и мои руки инстинктивно сжимаются вокруг неё.

О, моя милая девочка.

Пожалею ли я об этом однажды? Вероятно, нет.

Но затем мой разум странным образом переносится на десять лет вперёд, когда у меня есть свой собственный дом и семья, пара детей бегает вокруг. Две маленькие девочки с большими медовыми глазами и карамельными волосами проникают в моё видение, и мой желудок сжимается, когда я думаю о том дне, когда они спросят о своей бабушке, и, возможно, о своей прабабушке, наряду с другими аспектами моей жизни. Хотя я, возможно, никогда не позволю им встретиться со своей никчёмной бабушкой, и я понятия не имею, кто их дедушка, может быть, я мог бы по крайней мере дать им позитивный взгляд на их прабабушку.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем медленно выдохнуть.

— Хорошо.

Оливия напрягается в моих объятиях, отстраняясь, чтобы рассмотреть моё лицо.

— Хорошо?

— Да, я пойду повидаться с ней.

Она смотрит на меня скептически, маленький хмурый взгляд портит её лоб.

— Я не хочу заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

Я качаю головой.

— Нет, ты права. Это, вероятно, последний раз, когда я увижу её. Я мог бы и сходить. У неё, вероятно, не было посетителей годами.

Её черты сглаживаются, и её глаза становятся мягкими. Она наклоняется и прижимает свои губы к моей шее.

— Как насчёт того, чтобы пойти к ней после ужина сегодня вечером? — предлагаю я, честно говоря, желая поскорее покончить с этим общением. К тому же, если мы пойдём сегодня вечером, это ограничит количество часов, которые мы сможем там пробыть.

— Конечно, если ты этого хочешь, — говорит она, глядя на меня своими большими карими глазами, заставляя меня таять.

— Да, я хочу.

После ужина мы отправляемся в дом престарелых моей бабушки, который сильно пахнет антисептиком и смертью, что заставляет меня чувствовать себя очень неловко. Медсестра ведёт нас в большой обеденный зал, где сидят постояльцы. Она подводит нас к круглому столу, где сидит одинокая, хрупкая пожилая женщина, и я почти не узнаю её.

— Миссис Миллер, — говорит медсестра, повышая голос немного и кладя нежную руку на плечо моей бабушки, чтобы привлечь её внимание. — К вам кто-то пришёл.

Моя бабушка перестаёт ковырять пудинг в чашке перед собой пластиковой ложкой и поднимает на меня взгляд, её глаза светлеют. — Брайан! — говорит она весело. Достаточно близко, я полагаю. Из-за её деменции, я удивлён, что она вообще узнаёт меня.

Медсестра вежливо улыбается, извиняется и направляется обратно к стойке регистрации.

— Привет, бабушка, — говорю я, неловко делая шаг вперёд, чтобы наклониться и обнять её одной рукой. Мой желудок сжимается от осознания того, что это один из немногих раз, когда мне довелось её обнять. И это, скорее всего, мой последний раз.

— О, боже мой, ты так вырос! — Она смотрит на меня с удивлением. — Сколько тебе сейчас лет, двенадцать? — спрашивает она совершенно серьёзно.

Я прочищаю горло.

— Э-э, нет. Мне вообще-то двадцать два.

Её тонкие губы сжимаются в смущённом, недоверчивом хмуром взгляде.

— Это моя девушка, Оливия, — говорю я, меняя тему и протягивая руку Оливии. Она кладёт свою руку в мою и делает шаг вперёд, в поле зрения моей бабушки.

— Здравствуйте, приятно познакомиться, — говорит Оливия мило, несмотря на то, что застенчиво прижимается ко мне.

Глаза моей бабушки расширяются от удивления и радости.

— Боже мой, какая же ты хорошенькая, — говорит она, восхищаясь ею.

Оливия сильно краснеет и благодарит её.

Мы с Оливией садимся рядом с моей бабушкой за стол, Оливия берёт на себя инициативу в разговоре, поддерживая лёгкие и общие темы. Я вижу, как моя бабушка рада посетителям, даже если она едва знает, кто мы.

Мы сидим и разговариваем некоторое время, и, слава богу, моя бабушка, кажется, не замечает и даже не обращает внимания на напряжение, исходящее от меня волнами. Так странно находиться здесь, разговаривая с практически незнакомым человеком, с которым я чувствую себя обязанным иметь крепкие отношения. Я делаю всё возможное, чтобы быть вежливым и участвовать в разговоре, насколько могу.

Я незаметно смотрю на часы и понимаю, что уже чуть больше семи, а часы посещения заканчиваются в восемь, что означает, что, к счастью, мне осталось терпеть это меньше часа. Честно говоря, это даже не так уж плохо, просто очень неловко. И сидение здесь, глядя на эту хрупкую леди, которая почти кожа да кости передо мной, вызывает противоречивые эмоции.

— Ну, посмотрите, кто вернулся, — говорит знакомый грубый, садистский голос из-за моей спины, от чего у меня стынет кровь.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на лицо моей матери, и она выглядит намного хуже, чем в последний раз, когда я её видел. Она выглядит так, будто ей за пятьдесят, хотя ей ещё нет сорока. Её глаза впалые, волосы проволочные и преждевременно седеющие. Её жёлтые, гниющие зубы выглядят как худший кошмар дантиста, когда она ухмыляется мне, как будто только что поймала свою добычу, и мужчина, стоящий рядом с ней, выглядит не лучше.

— Ты даже не собирался сказать мне, что ты в городе? — упрекает она меня.

Я стискиваю зубы, каждая мышца напрягается, когда я перехожу в режим защиты. Я встаю со стула, подсознательно вставая перед Оливией, заслоняя её.

— Откуда ты знала, что я здесь?

Она пожимает плечом.

— У меня есть свои источники.

Источники?

Что, чёрт возьми, это значит? Единственный способ, которым она могла узнать, что я в городе, это если кто-то ей сказал. И тут до меня доходит. Парень на заправке. Никаких сомнений в моей голове, что они вращаются в одних кругах, и он сложил два и два.

Она вальсирует к столу, обходя меня, чтобы сесть на другой стороне, мужчина, который, как я предполагаю, является ещё одним из её парней, следует за ней. Даже моя слабоумная бабушка смотрит на них со скептицизмом и недоверием.

Я остаюсь стоять, мне не терпится убраться отсюда, и как только я собираюсь утащить Оливию, моя мать говорит:

— Так что, ты здесь только для того, чтобы убедиться, что ты заберёшь деньги, даже не посоветовавшись со мной? — продолжает моя мать, откидываясь на спинку стула.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — выплёвываю я, не настроенный играть в игры.

— Не притворяйся дурачком, — рычит она, наклоняясь вперёд, положив локти на стол. — Ты слышал, что она внесла тебя в своё завещание вместо меня, и ты приехал сюда только для того, чтобы убедиться, что так оно и останется.

Я качаю головой, чувствуя себя так, будто меня сбил товарный поезд.

— Что?

Она нетерпеливо рычит.

— Эти деньги принадлежат мне, — настаивает она.

Я моргаю, чувствуя, как растёт разочарование.

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — отвечаю я честно, не зная, откуда у неё все эти мысли о деньгах. Моя бабушка серьёзно внесла меня в своё завещание? Почему?

Она хлопает руками по столу, привлекая внимание ближайших постояльцев.

— Ещё как знаешь! — обвиняет она. — Я поговорила с адвокатом, и эта слабоумная старуха оставляет всё тебе! И она теперь так далеко, что не переведёт это на моё имя, потому что едва знает, кто я!

Безрадостный, горький смешок вырывается из моего горла. Конечно. Теперь всё имеет смысл. Все телефонные звонки, почему она так сильно хотела, чтобы я приехал сюда, чтобы увидеть свою бабушку. Она хочет, чтобы я перевёл всё на её имя.

Я зажимаю переносицу, изо всех сил стараясь обуздать свой гнев.

— Конечно. Я должен был догадаться. Ты звонишь мне только тогда, когда тебе нужны деньги.

— Я заслуживаю этих денег! Я её дочь! — заявляет она истерически.

— Да, и дерьмовая дочь к тому же! — рычу я в ответ, любая оставшаяся у меня сдержанность трещит. Все эмоции, которые гнили внутри меня, выходят на поверхность. — Ты ничего не заслуживаешь!

— А ты заслуживаешь? — парирует она, и по какой-то причине её слова бьют меня прямо в грудь.

— Я никогда не говорил, что заслуживаю дерьма, — рычу я. — Но будь я проклят, если отдам тебе хоть копейку, чтобы ты могла потратить всё это на наркотики. Как ты всегда делаешь. Всегда делала. Вероятно, поэтому ты ничего и не получаешь. Ты была дерьмовой дочерью, которая заботилась только о том, чтобы получить свою следующую дозу. Ты постоянно воровала у неё деньги, чтобы купить наркотики, и в итоге забеременела в пятнадцать лет, потому что была такой безрассудной. Потом ты была дерьмовой матерью, никогда не заботясь о своём сыне и сваливая меня на неё, пока могла, пока ей не пришлось выгнать тебя.

Её челюсть дёргается от злости и раздражения.

— Я была хорошей матерью. У тебя всегда была крыша над головой, не так ли?

Я фыркаю от смеха. Эта леди, чёрт возьми, бредит.

— Да, потому что в семидесяти процентах случаев её предоставляли другие люди!

Никакого угрызения совести не пересекает её лицо, выводя меня из себя. Внезапно я чувствую гнев, боль, уязвимость. Как будто я снова маленький ребёнок, просто хочу, чтобы моя мамочка заботилась обо мне.

— Уходим отсюда, — говорю я, хватая ошеломлённую Оливию за руку и ведя её к выходу.

— Мы ещё не закончили! — кричит моя мать, и я слышу, как она встаёт. Она хватает меня за руку, и я резко поворачиваюсь к ней лицом, возвышаясь над ней.

— Да. Закончили, — говорю я с окончательностью. — Ни за что на свете я не отдам тебе ни копейки.

Её глаза смотрят на меня с чистой ненавистью.

— Пошёл ты.

— Взаимно.

Я медленно отступаю, бросая ей последний предупреждающий взгляд, прежде чем кладу руку на поясницу Оливии и вывожу её на парковку. Я открываю для неё дверь машины, и она садится, лишившись дара речи. Я сажусь за руль и завожу двигатель, выезжая с парковки более агрессивно, чем намеревался.

Тишина внутри машины почти оглушительна, пока я еду обратно в отель, мои зубы стиснуты, а руки побелели, сжимая руль. Оливия молчит, чувствуя, что я сейчас эмоциональная бомба замедленного действия.

Несясь по дороге, в нескольких улицах от пляжа я замечаю небольшой магазин, где сдают в аренду мотоциклы. Недолго думая, я быстро сворачиваю на парковку, беспорядочно оставляя автомобиль на парковочном месте. Я отстёгиваю ремень безопасности и открываю дверь машины, выходя.

— Бронкс, — Я слышу панику в голосе Оливии. Она выходит из машины и быстро обходит капот, чтобы встретиться со мной, кладя руку мне на грудь, глаза полны беспокойства.

Я накрываю её руку своей, голос напряжённый.

— Детка, мне просто нужно немного проветрить голову, — объясняю я.

Дома, когда я в стрессе или злюсь, я просто сажусь на свой мотоцикл и уезжаю. Я еду, пока не смогу ясно мыслить. Боюсь, если я не найду какой-то выход, какое-то спасение, я взорвусь перед ней.

— Я просто не хочу, чтобы ты видела меня таким, — признаюсь я, чувствуя себя слишком беспокойным, слишком уязвимым. — Я чувствую, что вот-вот взорвусь, и я не хочу, чтобы ты была сопутствующим ущербом.

Она кивает в знак понимания, несмотря на слёзы, затуманивающие её глаза. Она знает, что я никогда не причиню ей физической боли, но она также помнит, что последний раз, когда я взорвался перед ней, был не очень красивым. Я вижу в её глазах, что она отчаянно хочет, чтобы я остался, хочет помочь мне. Я знаю, что мог бы — наверное, должен — опереться на неё и довериться ей, но я так привык справляться со всем в одиночку. Это единственный способ, который я знаю. Но я работаю над этим. Я уже поделился с ней так многим — больше, чем с кем-либо ещё — но мне просто нужен момент для себя, чтобы взять свои эмоции под контроль. Разобраться в них, прежде чем я смогу выразить их кому-либо ещё.

Я наклоняюсь и прижимаю свои губы к её лбу, позволяя им задержаться там на мгновение, прежде чем отстраниться.

— Отвези машину обратно в отель. Я вернусь через несколько часов, — обещаю я.

Я собираюсь пройти мимо неё, но она хватает меня за руку, заставляя обернуться. Без предупреждения, она встаёт на цыпочки, прижимая свои губы к моим в отчаянном поцелуе.

— Я люблю тебя, — выдыхает она, глядя глубоко в мои глаза.

Чёрт побери. Эта девушка станет моей смертью.

— Я люблю тебя, — обхватив её затылок, я притягиваю её для ещё одного поцелуя. — Скоро увидимся.

Я наблюдаю, как она неохотно садится в машину и безопасно уезжает, прежде чем войти в пункт проката. Мужчина за прилавком удостаивает меня взглядом от своего компьютера, монотонно спрашивая, чем он может мне помочь, и я, честно говоря, рад, что он далёк от бодрого, навязчивого продавца.

— Я здесь, чтобы арендовать один из ваших мотоциклов, — говорю я, уже протягивая ему свою кредитную карту.

Он пробивает меня и возвращает мне мою карту вместе с парой ключей.

— Мотоцикл в самом левом углу парковки, — сообщает он мне, и я выхожу за дверь, по пути хватая шлем.

Я застёгиваю шлем, прежде чем перекинуть ногу через мотоцикл и заставить двигатель взреветь. Я газую несколько раз, уже ощущая контроль и власть, по которым так отчаянно тоскую в этот момент. Вскоре я срываюсь по просёлочным дорогам, стараясь не слишком превышать какие-либо правила дорожного движения.

Ветер хлещет моё лицо и гудит в ушах, помогая заглушить мои мысли. Я еду без пункта назначения, мой разум занят чем угодно, кроме направления.

Я ругаюсь себе под нос, когда приближаюсь к красному свету, желая, чтобы он стал зелёным, чтобы мне не пришлось полностью нажимать на тормоза. К моему удивлению, учитывая всю ту славную удачу, которая была у меня сегодня, свет переключается на зелёный, и я ускоряюсь, готовый проскочить.

На полпути через перекрёсток я слышу, как справа от меня гудит автомобильный гудок, как раз когда я вижу пару фар в периферийном зрении, мчащихся ко мне слева. За долю секунды ледяной страх и ужас скользят по моим венам, прежде чем боль проносится по всему моему телу.