Окей?

Следующая неделя пролетела незаметно. Из-за занятий и футбольных тренировок я был просто невероятно вымотан. Но, кроме этой усталости, неделя прошла довольно неплохо. Мы с Оливией видимся каждый день на парах и ходим вместе, когда получается. У нас не было больше свиданий за обедом или ужином, и я больше не давил на нее по поводу того, что у нее могут быть ко мне чувства.

Единственный день, когда я не видел Оливию, был вчера — в понедельник — потому что игра в выходные выбила из меня все силы. Я пропустил английский, решив сэкономить энергию для дневной тренировки, которая проходила при тридцати двух градусах жары. Я чувствовал себя виноватым за пропуск, и еще больше за то, что бросил ее — хотя ей я в нашем английском классе, конечно, не нужен. Как бы то ни было, я извинился на сегодняшней лекции по анатомии, и она, конечно, была мила по этому поводу. Я даже в итоге заполучил ее номер, чтобы можно было написать ей, если я опаздываю на пару, или задать какой-нибудь вопрос.

Как я и сказал, неделя шла довольно хорошо. Так было, пока Чейз не получил особенно сильный удар и не упал на сегодняшней тренировке.

— Черт, чувак. А что, если она сломана? — волнуется Чейз, осторожно прижимая запястье к груди.

— Она не сломана, — говорю я, молясь, чтобы мои слова оказались правдой. Потому что если сломана, то ситуация плоха.

— Но что, если да? Тогда мне кранты на, возможно, весь оставшийся сезон, — говорит он, будто читая мои мысли. Он стонет, откидывая голову на подголовник в агонии.

— Не сломана.

* * *

Я поворачиваю налево, заезжая на парковку отделения неотложной помощи больницы, и высаживаю Чейза у дверей, чтобы он мог зарегистрироваться, пока я ищу ближайшее место для парковки. Я заезжаю на его грузовике на первое попавшееся место и выпрыгиваю.

Как только Чейз получил удар и рухнул на землю с болезненным криком, мы все поняли, что что-то не так. Тренер сразу же отправил меня отвезти его в ближайшую больницу; Чейз не мог отдать мне ключи от своего грузовика достаточно быстро.

Я нахожу Чейза в зале ожидания, и мы сидим около двадцати минут, прежде чем его забирают, чтобы измерить жизненные показатели и сделать рентген. Вместо того чтобы ждать — зная, что это займет много времени — я иду прогуляться и нахожу кафетерий.

Поискав пять минут среди ограниченного и неаппетитного выбора еды, я наконец останавливаюсь на двух батончиках-мюсли и Gatorade.

Когда я захожу в обеденную зону, расплатившись, мое внимание привлекает вспышка карамельного цвета. Я смотрю налево и вижу Оливию, сидящую за столом с пожилой женщиной, которая выглядит лет на сорок с лишним. Женщина одета в медицинский костюм, что говорит о том, что она какой-то сотрудник больницы.

На столе между ними стоит поднос с едой. Но они не едят.

Они сидят, придвинув стулья близко, их колени почти касаются друг друга, и они смотрят друг на друга. Обе сидят прямо, головы слегка наклонены, глаза закрыты, выглядят они задумчиво. У женщины в руках стетоскоп, и она слушает сердце Оливии. Она глубоко сосредоточена.

Я стою и смотрю несколько мгновений, сбитый с толку.

Почему Оливия в больнице? Почему какая-то женщина слушает ее сердце посреди кафетерия?

Множество вопросов проносятся в моей голове, и тут я что-то вспоминаю.

Достаю телефон из кармана, смотрю на главный экран, проверяя, что сейчас действительно вечер вторника. Оливия упоминала, что у нее есть обязательство по вечерам вторника встречаться с подругой на ужин. Даже Делайла подтвердила, насколько Оливия религиозна в этом плане.

Должно быть, это та самая подруга, о которой она говорила.

Любопытство берет надо мной верх, и я быстро прячусь за большой колонной, чтобы понаблюдать за ними еще немного.

Через несколько мгновений женщина неохотно отнимает стетоскоп, делая дрожащий вдох и едва заметно, почти мрачно, улыбаясь. Оливия поднимает голову и повторяет действия женщины, выглядя такой же подавленной.

Обе, кажется, приходят в себя, затем непринужденно переходят к, очевидно, естественному, комфортному разговору. Внезапно мне кажется неуместным подсматривать за ними, и я медленно отхожу, выскальзывая из кафетерия, молясь, чтобы Оливия меня не заметила.

Я возвращаюсь в зал ожидания и сажусь. Разворачиваю обертку батончика-мюсли, жуя овсянку со вкусом меда и обдумывая то, что только что видел.

Тридцать минут спустя, когда мои мысли все еще блуждают, я слышу, как открываются двери, и поднимаю глаза, чтобы увидеть Чейза, выходящего из крыла неотложки. Его травмированное запястье перебинтовано и прижато к груди, а в другой руке он держит два пузырька с таблетками и какие-то бумаги.

Он смотрит на меня и поднимает правую руку, тряся таблетками и устало улыбаясь.

— Хорошие новости — она не сломана. Плохие новости — сильно растянута, и мне придется пропустить минимум две недели. Возможно, четыре, если не заживет как следует.

Я облегченно вздыхаю, встаю и отряхиваю крошки, упавшие на рубашку. — Слава богу.

Если бы рука была сломана, был большой шанс, что сезон для него закончился бы, или, по крайней мере, его значительная часть.

— Точно, — выдыхает он. — Эй, ты собираешься это есть? — спрашивает он, кивая на другой батончик-мюсли, лежащий на стуле рядом со мной.

Я закатываю глаза, беру батончик-мюсли, Gatorade и его ключи. Чуть не бросаю в него батончик, но решаю, что это будет не лучшей идеей, так как его хорошая рука уже занята.

Горячая вода из душа бьет мне в спину, и я поворачиваюсь, чтобы она стекала по лицу, заставляя себя проснуться.

После душа я лениво натягиваю джинсы и обувь, надеваю простую футболку через голову. С большим усилием закидываю рюкзак и тащусь к корпусу естественных наук.

Когда я заворачиваю за угол к анатомической лаборатории, я вижу, что большинство студентов ждут снаружи, дверь в лабораторию закрыта. Большая часть моих однокурсников сидит на полу, держа свои лабораторные пособия на коленях, пока зубрят. Но одна брюнетка, в частности, привлекает мое внимание.

Оливия сидит на полу, зажатая между Делайлой и Крысёнышем, и все трое просматривают свои лабораторные пособия.

Я подхожу к ним, вставая перед Оливией. Осторожно постукиваю носком своего ботинка по ее, чтобы привлечь внимание.

— Эй, Финч, — улыбаюсь я, как только она поднимает на меня глаза.

Она одаривает меня своей прекрасной улыбкой.

— Привет.

Я опускаюсь на колени, чтобы быть с ней на одном уровне глаз.

— Что делаете? Почему все в коридоре?

— Трейси готовится к нашему тесту, — сообщает она мне.

— Черт, — я напрочь забыл про этот тест.

Откидываясь на задницу, я сажусь, с трудом сдираю рюкзак и вытаскиваю свое пособие.

Я слышу, как Крысеныш презрительно фыркает, и быстро показываю ему средний палец, пока лицо Оливии уткнуто в ее книгу.

Следующие десять минут я сижу посреди коридора, пытаясь впихнуть в свой мозг все, что мы прошли на прошлой неделе. Студенты проходят мимо, задевая меня, пока я сижу почти посередине коридора. Я двигаюсь вперед, насколько могу, мои колени в нескольких дюймах от колен Оливии, пока мы сидим, скрестив ноги, лицом друг к другу.

— Хорошо, все, — говорит Трейси своим обычным бодрым тоном, открывая дверь. — Готовы?

Все недовольно бормочут, встают и направляются к двери, чтобы зайти внутрь.

— Пособия спрятать! — приказывает Трейси, прежде чем кто-либо успеет проскользнуть в комнату.

Я собираю свои вещи и встаю, протягивая руку Оливии, чтобы помочь ей подняться. Она принимает мою помощь, ее маленькая рука ложится в мою, и я тяну ее вверх. Я держу ее за руку, пока не убеждаюсь, что она устойчиво стоит на ногах, и встречаюсь с ее теплыми карими глазами.

Кто-то громко прочищает горло с пола, и мы отрываем взгляды друг от друга, чтобы посмотреть вниз на Делайлу. Она смотрит на меня выжидающе, вытягивая ко мне руку.

С неохотой я отпускаю руку Оливии и протягиваю свою Делайле, помогая ей подняться с пола.

— Спасибо, Бронкс. Ты душка, — говорит она, похлопывая меня по плечу, прежде чем пройти мимо меня в класс.

Я смотрю на Оливию, чьи глаза смеются над всей этой ситуацией.

Мои губы изгибаются в улыбке, и я вытягиваю руку, жестом предлагая ей идти вперед. Я следую за ней к нашему столу, где сильно пахнет формальдегидом. На каждом столе лежат крысы, с воткнутыми в некоторые их органы маленькими колышками с номерами. На столе у каждого места лежит листок бумаги — тест примерно из десяти вопросов.

Занимая свое место, я мысленно стону, зная, что я не готов к этому.

— Обязательно напишите свое имя наверху и ответьте на все вопросы, — инструктирует Трейси. — Некоторые — основные вопросы, а некоторые потребуют от вас определить различные части препарированного тела, так что будьте внимательны.

Я смотрю на вопросы пустым взглядом, не зная ответа на добрую половину. Черт, надо было не забыть повторить.

Незаметно — и с чувством вины — я напрягаю глаза, пытаясь взглянуть на листок Оливии, но ее длинные волосы создают занавес, когда она наклоняется, чтобы писать, защищая свои ответы. Я украдкой смотрю через стол, но Делайла держит предплечье на своем листе, а Крысеныш явно прячет свои ответы, используя свою крошечную руку как щит. Козел.

— Еще пять минут, — объявляет Трейси.

Я уставился на мертвую крысу передо мной, пытаясь понять, какой красно-серый орган отмечен колышком под номером четыре. Все выглядит, черт возьми, одинаково, все сливается. Потом я еще и забываю, что, черт возьми, такое функция печени.

Да, я попал.

На остальные вопросы, ответы на которые я не знаю, я пишу случайные варианты, выбирая наугад в оставшееся ограниченное время.

— Время вышло! Карандаши вниз. — Трейси быстро обходит комнату, собирая работы. Я неохотно отдаю ей свою.

— Это было не так уж плохо, — деловито говорит Делайла.

Крысеныш соглашается, надменно заявляя, что это было легко, а Оливия небрежно пожимает плечами. Я повторяю движение Оливии, пытаясь изобразить безразличие и уверенность, хотя чувствую, что не знал ни черта.

Следующие полтора часа Трейси достает модели мозга, и мы разбираем различные части и полушария.

— Черт, как жарко, — рассеянно говорю я, когда мы с Оливией выходим из научного корпуса, и горячий летний воздух бьет нам в лицо.

Она издает тихий смешок в ответ на мое прямолинейное замечание.

— Здесь довольно жарко, — соглашается она, протягивая руку назад, чтобы собрать волосы в хвост, убрав их с шеи.

Я бесстыдно наблюдаю, как ее тонкие, изящные пальцы оборачивают резинку вокруг волос, чтобы забрать их назад, обнажая линии ее длинной, гладкой шеи. Пряди, обрамляющие ее лицо, колышутся на щеках, когда пробегает легкий ветерок. Я откровенно любуюсь ее тонкой, непритязательной красотой.

Я внезапно вспоминаю ее вчерашний вечер, когда она сидела в больничной столовой с той женщиной, слушающей ее сердце, и обе выглядели такими печальными. Легкое беспокойство сжимает мой желудок, и я не могу не пробежаться взглядом по ней с головы до ног. Не по-пещерному, извращенно, а с озабоченностью, пытаясь определить, все ли с ней в порядке. Она больна? Она не выглядит больной. Но так всегда бывает; внешность может быть обманчива.

Ее глаза встречаются с моими, она, вероятно, почувствовала мой пристальный взгляд. Теперь она смотрит на меня с беспокойством, заметив, что я пялюсь.

— Бронкс? — спрашивает она, когда я не отвожу взгляда.

— Ты в порядке? — резко спрашиваю я, не в силах сдержать свое любопытство.

Ее голова откидывается назад от удивления, а затем она делает этот милый маленький наклон головы, который всегда делает, когда смущена.

— Что? — спрашивает она, осматривая себя, чтобы оценить состояние. Не обнаружив ничего необычного, она непроизвольно проводит по лицу. — У меня что-то на лице?

— Нет, — я не могу сдержать тихий смешок, но быстро становлюсь серьезным. — Я... — Как мне сказать ей, чтобы не прозвучать как маньяк? Я выдыхаю, мои губы вибрируют, прежде чем я продолжаю. — Я видел тебя вчера вечером в больнице.

— Ох, — ее глаза расширяются от удивления.

— Извини. Обещаю, я не шпионил за тобой и ничего такого странного. Чейз растянул запястье на тренировке вчера вечером, и мне пришлось отвезти его туда. Пока я ждал его, я зашел в кафетерий и увидел тебя с какой-то женщиной. Она слушала твое сердце, и вы обе выглядели... это просто заставило меня волноваться, вот и все, — признаюсь я, глубоко засовывая руки в карманы.

Ее глаза смягчаются, а затем она отводит взгляд, почти смутившись. Она прочищает горло, прежде чем заговорить.

— Да, это была Кора. Она медсестра в больнице, и я проходила практику с ней в операционной в течение последних нескольких лет. Мы довольно сблизились, — говорит она, небрежно пожимая плечом. — У нее не особо есть семья, поэтому я ужинаю с ней по вторникам, когда у нее ночная смена. Я могу представить, как одиноко, когда нет семьи рядом, а она — хорошая компания.

— Так ты в порядке? — уточняю я.

Она тихо смеется.

— Да, она просто проверяла свой стетоскоп. Ей показалось, что он не работает, и она решила попробовать на мне.

Я мысленно выдыхаю с облегчением.

— Ладно, ты напугала меня на минуту, — признаюсь я с нервным смешком.

Ее глаза смягчаются от благодарности и намека на нежность.

— Не волнуйся, со мной все хорошо, — заверяет она меня.

Я киваю, придерживая ей дверь здания гуманитарных наук.

— Интересно, какой безумный наряд будет сегодня на профессоре Хобб? — спрашиваю я, имея в виду любовь нашей преподавательницы английского к одежде в стиле 70-х и массивным украшениям, которые она изо всех сил старается сделать похожими на деловой повседневный стиль.

Уголки рта Оливии изгибаются.

— Мне кажется, ты больше внимания обращаешь на ее наряды, чем на то, что она преподает.

— Ты не ошибаешься, — честно признаюсь я, что вызывает у нее мелодичный смех. — Что? Ты же должна признать, ее наряды немного отвлекают.

Оливия с усмешкой качает головой.

— Может, она разрешит нам написать итоговую работу на любую тему, и ты сможешь раскритиковать ее модные выборы за семестр.

Я смеюсь, одаривая ее острой улыбкой.

— Это вообще-то хорошая идея, Финч. Я обязательно отмечу, что ты подсказала.

Она добродушно закатывает на меня глаза, садясь на свое место.

— Злодей, — бормочет она.

Через несколько минут входит профессор Хобб, ее клоги стучат по линолеуму. На ней черные брюки-клеш и блузка с пышными рукавами, а в качестве акцентов — яркие разноцветные украшения.

Я бросаю на Оливию понимающий взгляд, и она изо всех сил старается испепелить меня взглядом, но ее поджатые губы выдают желание рассмеяться.