Суджин знала, каково это – тонуть. В первый месяц после того, как нашли тело Мираэ, она не видела во сне ничего другого. В сновидениях она оказывалась под водой, судорожно пыталась выбраться на поверхность, хватая воздух.

Это ощущение следовало за ней и наяву, как безымянный фантом. Оно накатывало на нее – казалось, что горло заполняет вода, а по краям поля зрения подступает тьма. Иногда это случалось дома, в безопасности ее комнаты, нарастая постепенно, так что она могла собраться, приготовить свое жалкое тело к тому, что сейчас на него набросится. Но чаще оно нападало жестко и без предупреждения – в школе или в закусочной, когда она взбивала молоко. В такие моменты она пряталась в кладовку, чтобы подышать в пакет. В темноте, прижавшись спиной к ящику с луковицами, она рассматривала бумажное легкое, сделанное из пакета для пончиков, и выдыхала.

Сейчас Суджин чувствовала, как тревожно нарастает напряжение в теле: перед глазами вставали видения призрачных потоков, которые захлестывали стволы деревьев. Они проносились мимо, Суджин бежала, и вдалеке уже виднелся дом. Если она доберется туда, подумала Суджин, все будет нормально. Легкие болели, но ноги все быстрее несли ее, повинуясь животному инстинкту: «Спрячься, спрячься, спрячься».

Ее дыхание вырывалось в ночь прерывистыми тяжелыми облачками, когда Суджин дошла до двери и пробралась в прихожую. Она уже поднялась до середины лестницы, когда папа выбежал из комнаты; волосы в беспорядке после неспокойного сна.

– Суджин Хан, где ты, черт побери, была?

Его голос разносился по коридору, слова эхом отдавались от стен. Язык у нее во рту превратился в камень. Папа всегда был строгим, но никогда не кричал и уж точно не ругался. Почему он вообще проснулся? Он всегда спал крепко, особенно если немного выпивал перед сном.

– С другом, – сказала она сбивчиво.

Она не лгала. Марк был единственным человеком, которого она могла назвать другом. Но она не хотела впутывать его в это. Она прокрутила в голове список имен. Последние несколько месяцев Суджин мысленно вела его, чтобы папа не переживал, что она слишком одинока. Но она была одинока, и имена никак не вспоминались. В любом случае она не могла разбираться с этим сейчас и неловко отступила выше по лестнице.

– С другом. – Папа усмехнулся, и Суджин поняла, что он никогда не верил историям о ее успешной социальной жизни. Затем он присмотрелся и, кажется, впервые заметил ее покрасневшие глаза, блестящие дорожки слез на щеках. Суджин увидела, как на его лице сменилось несколько эмоций – тревога, облегчение, растерянность – но победил гнев. Отец шумно шагнул вверх по лестнице.

– Знаешь, сколько раз я тебе звонил? В будущем, если не возьмешь трубку через десять минут, я вызову полицию.

Перед ее глазами все поплыло. Она схватилась за перила, но пальцы поймали лишь воздух, она упала, соскользнув на несколько ступенек, и с трудом поднялась на ноги. Отец как раз добрался до нее и ухватил за плечо, чтобы поддержать; затем его пальцы сжались сильнее.

– Ты пила, – пробормотал он. Она задержала дыхание, но бесполезно. Запах водки исходил от ее одежды, от волос. – Напугала меня до полусмерти, а сама в это время, на хрен, пила? С кем ты была?

Она высвободилась из его хватки и, спотыкаясь, побежала вверх по лестнице. Ее тошнило, к горлу подступала кислая сладость. Ее поведение потрясло его, и он застыл, но только на мгновение. Суджин услышала, как отец, перепрыгивая через ступеньки, нагоняет ее. Он дотянулся до двери, когда она скрылась за ней, захлопнув ее у него перед носом. Дрожащими руками она заперлась, глядя, как дергается дверная ручка – отец пытался войти.

– Суджин, открой немедленно, – крикнул он, ударив ладонью по двери. Ей казалось, будто уши залиты водой, его голос искажался, словно пропущенный через сито. Она отступала, пока ноги не наткнулись на кровать – и тогда она упала на нее. Суджин чудилось, что вентилятор на потолке вращается, хотя она знала, что он неподвижен. Суджин думала, что в комнате ей станет лучше, но этого не произошло.

Что-то зажужжало в кармане. Она вытащила телефон, и бледные буквы расплылись перед глазами. Только потом из них сложилось имя Марка. Она отклонила звонок, и за ним последовал водопад уведомлений. Пятнадцать пропущенных звонков от папы. Десятки сообщений, выражающих поначалу любопытство, позже переросшее в беспокойство, которое в свою очередь превратилось в ярость.

Она стерла их все. Даже пьяной она понимала, что он, наверное, с ума сходил от тревоги, думая, что она повторит судьбу Мираэ. Если бы она была хоть вполовину такой же хорошей дочерью, как ее сестра, то спустилась бы к отцу и все исправила. Но она не представляла как. Это Мираэ знала толк в горячем чае и мягких словах, которые все способны улучшить. Какой бы была жизнь папы, если бы выжила Мираэ? Если бы с ним не осталась не та дочь.

Суджин медленно осознала, что он уже не кричит у двери. В доме стало тихо. Все будто замерло, но вдруг телефон зазвонил снова. На экране загорелось имя Марка. Она отклонила звонок. Когда телефон зазвонил в третий раз, что-то внутри нее оборвалось, и она ответила. Она поднесла мобильник к уху, не говоря ничего, слушая метроном поворотника и тихое дыхание. Как только Марк осознал, что она взяла трубку, он тут же заговорил.

– Суджин? Господи, я переживал. Просто хотел узнать, добралась ли ты домой. Ты в порядке? Я…

Она отключила вызов и отбросила телефон – он стукнулся о противоположную стену и упал на пол. Она ожидала, что Марк перезвонит и снова будет просить ее о чем-то. Она ждала, слушая, как папа снова поднимается по лестнице. Что-то тяжелое ударилось о пол снаружи, и ручка двери задрожала. Он взламывал замок. Равномерные щелчки дверного замка, который постепенно предавал ее, заполнили комнату. Ее поле зрения искажалось, шло волнами. Суджин тонула. Она тонула и хотела, чтобы ее спасли.

«Перезвони мне», – подумала она, понимая, насколько это глупо. Это она повесила трубку, но все же…

«Пожалуйста, перезвони».

Но она хотела услышать не Марка; ей не требовались туманные утешения. Она подумала о Мираэ, когда ей было одиннадцать лет, о том, как она готовила обед на следующий день после маминых похорон, ее узкие плечи дрожали, когда она намазывала горчицу на кусок хлеба. Потом Мираэ лежала рядом с ней, показывая на усыпанный светящимися созвездиями потолок, и давала каждой звезде дурацкие названия, пока печаль не отпускала Суджин, позволяя уснуть. А потом Суджин вспомнила о том времени, когда они были еще младше: беззубая улыбка, длинные черные волосы Мираэ. Ей нужна была сестра. «Вернись».

Замок со щелчком открылся, и Суджин едва хватило времени, чтобы осознать это предательство, а потом отец распахнул дверь. Сосредоточение, которое понадобилось ему, чтобы взломать замок, притушило его злость, и он вошел, ссутулившись, как человек, уже ощутивший свое поражение. Он сосредоточился только на том, чтобы взломать дверь; он не продумал, что будет делать или говорить, когда преодолеет это препятствие. Они и правда были слишком похожи, она и отец. И все же никогда не понимали друг друга, не способны были понять чужие желания и потребности.

После того как мамина машина слетела с дороги, сестры часто заставали отца, который сидел, сжавшись в кресле. Он походил на смятый кусок бумаги: голова на коленях, руки обхватывают живот. Эта поза всегда ассоциировалась у Суджин с теми двумя месяцами, когда он полностью отгородился от мира и сидел неподвижно, а жизнь за окном двигалась дальше.

Когда папа забыл о своих обязанностях, их приняла на себя Мираэ. Она прибиралась в доме, готовила для них с Суджин сэндвичи с джемом и фруктовые десерты. Она была всего на год старше, но провожала Суджин до школьного автобуса и напоминала посмотреть в обе стороны, прежде чем переходить дорогу. Она встречала маму Марка в дверях, когда та приносила им еду.

В конце концов именно Мираэ помогла папе вернуться. Постепенно, с помощью чая, времени и мягких слов. Как и мама, Мираэ умела использовать мягкость. В отличие от Суджин, которая часто не считалась ни с чьими чувствами, включая свои.

– Суджин, – позвал папа, подходя к ее кровати. В его голосе звучала осторожность, а еще усталость человека, который не привык кричать. – Что случилось?

Слышать это было еще неприятнее, чем видеть его злость. Он потянулся к ней, и его рука неловко зависла в воздухе, не коснувшись волос. Суджин, не задумываясь, уклонилась. Он убрал руку, отступая.

– Ничего, папа. Иди спать. – Собственный голос казался Суджин чужим, словно она вышла из своего тела и слушала разговор из соседней комнаты. – Тебе завтра ехать. Нужно отдохнуть.

– Как я могу просто пойти спать? – Папа тяжело сел рядом с ней. Матрас прогнулся под его весом, и Суджин сползла к нему.

– Я в порядке, обещаю. – Однажды сорвавшись с губ, ложь давалась легко. – Я пошла на вечеринку и поссорилась с другом. Извини, что я выпила.

Он явно хотел, чтобы она рассказала больше. Но ничего не сказал, и между ними разрасталась тишина. Он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, но тут же покачал головой. Они замерли на некоторое время, отец и дочь, в напряженном патовом положении. Затем, словно понимая, что один шаг через границу сокрушит их обоих, он сдался.

– Если я оставлю тебя в покое сейчас, обещаешь поговорить со мной потом?

– Конечно, – соврала она.

Когда он наконец вышел из комнаты, Суджин встала и направилась в туалет. Желудок не исторг ничего, кроме сладковатой оранжевой желчи, а когда она распрямилась, ей не стало лучше. Она попила из раковины, прижалась головой к холодному крану, пытаясь заставить мир перестать вращаться, а затем, когда это не помогло, неуверенным шагом вернулась в комнату и достала из ящика зуб сестры. Скрючившись на полу, она держала его между ладонями, словно молилась. Когда свет стал пробиваться из-за занавесок, она услышала тихие шаги отца, который собирался в церковь. Она не видела, как он ушел, но слышала, как завелся двигатель его машины, и он медленно отъехал от дома в сторону бледного восхода.