Суджин открыла глаза навстречу ослепительному золотому свету. Когда она сдавленно вдохнула, легкие не залило водой. Но ноги были мокрые. Она стояла босиком на ярко-белых плитках в ванной родителей. Эта нарочитая веселость: желтые наборы полотенец, пустой диффузор для розового масла. Натянутая углом занавеска скрывала ванну. Из-за занавески доносились сдавленные всхлипы.

Суджин уже видела это, когда в ночь чесы во сне пошла за Милкис. Видела с болезненной ясностью кошмарного сна. Но на этот раз все было иначе. Теперь картина казалась бледной, быстро угасающее воспоминание. Блики света кружились в воздухе, подсвечивая эту сцену, помогая увидеть то, чего она не замечала раньше.

Суджин подошла к ванной и наклонилась, подбирая сырую коробку, которая опрокинулась на коврик. Тампоны рассыпались по полу – разноцветные маленькие упаковки. Несколько были вскрыты; вата выступала из пластиковых аппликаторов, набухшая от пролившейся из ванны воды.

– Онни, – позвала Суджин, взявшись за край занавески. Кран был закрыт. Она слышала, как набранная в ванну вода плещется у краев. – Онни, я открою, ладно?

Молчание.

Она отодвинула занавеску и застыла. Сестра была там, как Суджин и ожидала – погруженная в воду по горло, спиной к ней.

Но она была ребенком.

Волосы, перепачканные и спутанные, падали на ее лицо, словно черный занавес. Вода стала молочно-белой от мыльной пены и приторно-сладко пахла жвачкой.

Суджин осторожно обошла ванну, собралась с духом и опустилась на колени. Мираэ подняла взгляд. У нее были огромные темные глаза, как у олененка.

– Привет, – прошептала Суджин. Она готовилась увидеть сестру восемнадцатилетнюю, превратившуюся в чудовище; она не ожидала увидеть ребенка. Она не знала, что делать.

– Я не знаю, что делать, – сказала Мираэ. Суджин вздрогнула. На мгновение ей показалось, что сестра прочитала ее мысли, но Мираэ показала куда-то мимо нее, на коврик, на который Суджин опустилась. Тампоны. Она снова посмотрела на Мираэ, и сестра опустила мокрые волосы на лицо, словно задергивая занавеску. – Я попробовала, но струсила. Мне страшно.

Суджин заметила, что сестра просидела в воде уже долгое время и дрожит от холода. К непрозрачной поверхности поднялась тонкая ниточка крови – и растворилась, как дым от благовоний.

– Все в порядке. Это бывает страшно, – сказала Суджин и протянула руку, чтобы убрать волосы с лица сестры. Мираэ отклонилась назад, отказываясь смотреть ей в глаза. Суджин отодвинулась. Помедлив, Мираэ вздохнула и убрала волосы с лица – приглашая посмотреть на нее. Поговорить.

– Сколько тебе лет? – мягко спросила Суджин.

– Одиннадцать, – ответила Мираэ. А значит…

– Где твоя мама, Мираэ?

Сестра словно сжалась, уходя в себя. Она и так была маленькая для своего возраста, а теперь стала еще меньше, когда ее плечи ссутулились.

– Ее больше нет.

– А где остальные? Может кто-то тебе помочь? – спросила Суджин, хотя уже знала ответ.

Мираэ будто собиралась что-то сказать, но застыла; ее глаза наполнились слезами. Горло напряглось, и она быстро сглотнула; а потом внезапно опустила лицо в воду. Пузыри вырвались на поверхность, когда сестра выдохнула. Она оставалась в таком положении достаточно долго, чтобы Суджин начала нервничать, но когда уже хотела заставить ее выпрямиться, Мираэ вынырнула. Она быстро вытерла воду с лица и пожала плечами. Ее глаза покраснели и смотрели куда-то вдаль, но голос звучал ровно.

– Не знаю.

Ребенком Мираэ всегда была сдержанной. Даже когда не стало мамы, она редко теряла контроль, как это случалось с Суджин и их отцом. Но теперь Суджин понимала, что была неправа. Когда Мираэ оставалась одна, ее разрывало на части.

– Наверное, тебе одиноко, – проговорила Суджин. После погружения в воду волосы прилипли ко лбу Мираэ, и Суджин протянула руку, чтобы их поправить. На этот раз сестра позволила ей, и она заправила мокрую прядь ей за ухо. – Прости.

Тогда, на поле мюленбергий, Суджин сказала Марку, что между ним и сестрой она всегда будет выбирать сестру. Это была ложь. Марка никогда не было в этом уравнении. Вот в чем заключалась правда: между собой и сестрой Суджин всегда выбирала себя. Свои желания, свое одиночество. Мираэ посвятила всю недолгую жизнь ей, а Суджин даже к смерти сестры отнеслась эгоистично.

– Прости, – повторила она.

У Мираэ задрожали губы. Она попыталась снова спрятать лицо в воде, но Суджин остановила ее и стала вытирать ее слезы рукавом. Она запустила руку в жемчужную воду, пошарила вокруг затычки и потянула. Холодная вода устремилась в сток, а дрожащая сестра осталась сидеть в эмалированной ванне. Суджин достала махровое полотенце и накинула ей на плечи.

– Идем, пора, – она заставила ее подняться на ноги, поддержав, когда та выбиралась из ванны, а затем помогла присесть на край.

Суджин опустилась на колени перед коробкой с тампонами, которая лежала на боку. Поставив ее ровно, сложила целые упаковки внутрь и закрыла крышку.

– Эти не подходят для первых месячных, – сказала Суджин, убирая коробочку в шкафчик под раковиной. Она порылась в знакомом беспорядке, который остался после мамы: утюжок для завивки и фен с безнадежно перепутанными проводами, маски для лица, которые она купила оптом, когда была в Корее, коробка со старой косметикой, которую она израсходовала почти полностью, но почему-то так и не выбросила. А потом Суджин наконец нашла: прокладку, которая завалилась в самую дальнюю часть шкафчика.

– Вот! – произнесла Суджин, триумфально продемонстрировав розовую упаковку, и взяла со столика сложенные там трусы. – Это будет не так страшно.

Она развернула прокладку и присела перед сестрой.

– Вот как нужно пользоваться, – объяснила она, развернув крылышки и отцепив бумагу, которая прикрывала клейкие полоски. Суджин прижала прокладку к полоске трусов и завернула крылышки. – Так она будет держаться. Видишь? Очень просто. Но проследи, чтобы она была правильно расположена, – объяснила она так же, как сама Мираэ много лет назад объясняла Суджин, когда у той начались месячные и она вернулась домой в слезах, обвязав свитер вокруг талии, чтобы спрятать красное пятно, которое расплывалось позади на ее брюках.

Голос Мираэ зазвучал в ее памяти:

«Не плачь – это со всеми случается. А теперь посмотри на меня, Су. Так просто! Главное, не сдвигай ее слишком далеко вперед, иначе может протечь. Вот так».

– Вот так, – сказала Суджин, быстро промокнула глаза Мираэ рукавом и помогла ей выпрямиться; прокладка теперь была на месте.

Мираэ кивнула, но лицо у нее было осунувшееся и усталое. Казалось неправильным видеть на таком детском лице такое горе.

– Ты готова? – спросила Суджин.

Сестра позволила увести себя в спальню родителей. Увядающие белые хризантемы подсказали Суджин, что похороны уже прошли, но отец еще не собрался с духом, чтобы убраться в комнате. Мамина одежда по-прежнему висела на стульях, оставшаяся с ночи аварии. Косметика была разбросана у зеркальца среди булавок и расчесок, в которых еще оставались ее волосы.

Суджин усадила Мираэ на кровать и принялась копаться в комоде с маминой одеждой. Она нашла белую пижаму на завязках, которые можно было затянуть достаточно сильно, чтобы она держалась на Мираэ. Сестра утопала в маминой одежде. Из зеркала, стоявшего рядом с кроватью, на нее молчаливо уставились бесчисленные белые фигуры с лицами, лишенными черт. Кроме того, окна должны были выходить на оплетенные розами решетки, но за ними виднелась лишь пенистая вода, словно их дом был погружен в разъяренное тело реки, которая прижимала холодные ладони к стеклам, пытаясь пробраться внутрь.

Суджин закрыла глаза. Открыла снова. Она должна сохранять спокойствие. Она повернулась и взяла со столика расческу, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она попыталась высвободить из зубьев расчески мамины волосы, но когда в ее руках оказалось что-то вроде черного гнездышка воробья, она замерла, не в силах заставить себя бросить его в мусорку. Это было глупо. Глупо, и все же.

Вдалеке послышался звук колокола. Фигуры в зеркале показали на что-то у нее за спиной. Суджин повернулась и увидела, что на окне спальни проступили трещинки. Река настойчиво давила на стекло. Белые трещины разбегались по поверхности, капли воды уже просачивались в комнату, скатываясь по стенам, и краска на них становилась темной, как чернила. У Суджин не оставалось времени. Она раскрыла ладонь, и мамины волосы упали поверх смятых салфеток и чеков.

– Я тебя причешу, хорошо? – спросила она и повернулась к Мираэ.

Когда она коснулась головы сестры, та отстранилась.

– Не могу, – сказала Мираэ. Не враждебно, но с упрямством, которое родилось из ее почти патологической самостоятельности.

– Можешь, я знаю. – Кровать прогнулась, когда Суджин села рядом с сестрой. – Пожалуйста, я знаю, ты можешь сама со всем справиться. Но хоть раз в жизни позволь мне.

После долгого молчания Мираэ согласилась. Она закрыла глаза и позволила Суджин провести расческой по всей длине ее волос. Суджин не спешила, хотя трещины все больше расползались по стеклу, и вода проникала внутрь, собираясь у окна, неуклонно разливаясь по деревянному полу. Суджин тщательно расчесывала волосы, пока черные пряди не легли идеально ровно на спину сестры. Когда она закончила, вода доходила ей до лодыжек, а Мираэ всхлипывала.

– Мама всегда расчесывала мне волосы, – сказала она. Здесь не было ванны, чтобы спрятать лицо. И она отвернулась, вытерев щеки крошечными, сморщенными от воды ладонями. На другой стороне комнаты окно наконец разбилось. Осколки стекла проплывали мимо их ног, раня. Мираэ будто не замечала этого, хотя вода и становилась розоватой.

– Да? Моя тоже, – сказала Суджин. А потом это делала ты.

Комната быстро заполнялась водой. Снаружи доносился разъяренный голос девушки, приглушенный течением. Здесь было небезопасно.

– Я закончила. Ты готова? – Она не уточнила, к чему, да и сама не знала этого. Но Мираэ не задавала вопросов. Она доверчиво вложила свою маленькую ладонь в руку Суджин, и они вышли вдвоем из комнаты родителей.

Остальная часть дома выглядела не лучше. Вода лилась через каминную трубу, смывала тапочки с обувной полки. Они шли по полутемным коридорам, погрузившись в поток по талию: мимо кухни, откуда слышалось, как тихо плачет папа, как смахивают с полок тарелки; мимо гостиной, где бормотал телевизор, до экрана которого уже добралась вода – комната была залита холодным синим светом, в рекламе «золофта» скороговоркой озвучивали побочные эффекты. Наконец они поднялись вверх по лестнице, с которой стекала небольшая река.

Когда они дошли до спальни, Суджин закрыла за ними дверь. Бессмысленное действие. Призрак был здесь – это ее сестра – ее, как и воду, не остановить надолго. К счастью, окно спальни еще не треснуло, но громко поскрипывало.

– Су? – окликнула ее Мираэ. Впервые в ее голосе послышалось узнавание.

Обернувшись, она с удивлением обнаружила, что сестра, которая до этого выглядела маленькой, теперь стала с нее ростом. Суджин опустила взгляд, недоверчиво ощупала собственное тело. На ней оказалась пушистая пижама – из ее детства, с мультяшными хомяками, которые развешивали мишуру на рождественских елках.

– Почему ты на меня так смотришь? – спросила Мираэ.

Суджин посмотрела мимо Мираэ на прикрепленное к стене зеркало, почти уверенная, что снова увидит безликие фигуры, но вместо этого увидела себя. Десятилетнюю, напуганную, с волосами чуть ниже подбородка. Суджин не понимала, как работает эта магия, но теперь она оказалась ребенком. Она окинула взглядом спальню, оставшуюся такой, какой она выглядела в месяц после смерти мамы. Умирающие цветы на тумбочке. Игрушки на полу – скоро Мираэ их уберет и больше никогда к ним не прикоснется.

– Вот где я тебя заперла, – сказала Суджин, и ее голос был едва различим за шумом воды.

– Что? – Мираэ наклонила голову; она не расслышала слов, но что-то в лице Суджин, наверное, ее встревожило, потому что она подошла и прижала ладошку ко лбу сестры. – Су? Ты в порядке? Выглядишь, будто тебе нехорошо.

Суджин видела, как характер сестры меняется на глазах. Хрупкая девочка, которая плакала в ванне, исчезла. Теперь она надела маску собранности. Суджин снова заставила ее, и это было невыносимо.

Суджин оттолкнула руку Мираэ.

– Мы не в порядке. Ты и я, мы обе тонем. Мы топим друг друга. – Она увидела, как за окном бурлит пена. Белая ладонь прижалась к стеклу, потом исчезла.

– Ох, ладно. Давай присядем? – сказала Мираэ, потянув сестру к кровати, но Суджин вместо этого метнулась к столу и, вытащив полностью выдвижной ящик, принялась рыться в его содержимом. Она отбросила гелевые ручки, листки бумаги для оригами, исчерканные красным тесты, когда-то спрятанные от родителей, и миниатюрные школьные фото. Мираэ подошла к ней.

– Что ты ищешь?

Окно лопнуло. Вода полилась, словно из треснувшего аквариума. Ветки и смытая рекой трава обвивались вокруг их лодыжек. Длинные пряди черных волос вплывали в комнату, развеваясь в воде, словно любопытные змеи. Мираэ будто не замечала всего этого.

Суджин наконец нашла то, что искала. Она торжествующе достала с самого дна ящика зуб в помятом пакетике.

– Онни, что ты тогда загадала? Когда у тебя выпали молочные зубы, и родители сказали бросить их в небо?

Мираэ посмотрела на зуб, который лежал в прозрачном пакетике, подняла руки, словно пытаясь удержать Суджин на расстоянии, и недоверчиво покачала головой.

– Что вдруг на тебя нашло?

Вода уже доходила им до бедер и быстро поднималась. На поверхности плавали плюшевые игрушки и вопящий будильник. Суджин оттолкнула их и прошла вперед.

– Чего ты пожелала? Явно не этого, – продолжила она, показав на их разгромленную комнату, на отстающие от стен обои, на палитру для акварели, которая выпускала в воду разноцветные завитки. Мираэ молча смотрела на сестру, не замечая происходящих вокруг разрушений.

Суджин вытряхнула зуб из пакетика и положила его в ладонь Мираэ.

– Мне нужно, чтобы ты увидела, – сказала она. – Увидела, что я с нами сделала.

Как только Суджин согнула пальцы сестры, смыкая их вокруг зуба, растерянность исчезла с лица Мираэ. Она содрогнулась, увидев будущее, заключенное в зубе, который потом достанется ее призрачному «я». Суджин представляла, что видит ее сестра: темное небо, клубящееся над рекой, которая жадно утягивает ее на глубину. Медленно вращающийся вентилятор под потолком коттеджа. Испуганные синие глаза. Дождь. Глупое лицо Суджин, когда она с надеждой погружает руки в землю, думая только о себе.

– Ах! – Мираэ отшатнулась и уронила зуб в воду, в которой он тут же исчез, будто капля дождя, упавшая на поверхность озера. Ее рука взметнулась к щеке, она зажмурилась, а в следующее мгновение наклонилась вперед и выплюнула в бурную воду розоватую слюну. Суджин сразу поняла, что произошло: у ее сестры, как в детстве, треснула десна, и молочный зуб снова пробился наружу.

Широко раскрыв глаза, Мираэ наконец окинула взглядом разрушения.

– О господи, — произнесла она, а потом повернулась к Суджин. – Ты не должна здесь находиться, это опасно.

Даже сейчас, когда вода подступала со всех сторон, Мираэ думала в первую очередь о Суджин.

– И ты тоже, – сказала она. – И все же ты здесь. Из-за меня.

Что-то гладкое скользнуло по лодыжкам Суджин. Она вскрикнула, отбросив это ногой, а потом пригляделась, и ее сердце гулко забилось. В воде толстыми щупальцами извивались черные волосы. Ее ноги уже не доставали до пола, и она покачивалась по пояс в воде. Протянув руку, Мираэ поймала ее. Они вцепились друг в друга, как в спасательный плот, а звездочки-оригами проплывали мимо, словно рыбьи чешуйки.

– Ты заслуживала лучшего, – выдохнула Суджин, отплевываясь от воды. – Если бы я была лучшей сестрой, если бы увидела, что тебе трудно, попыталась помочь, ничего этого не случилось бы. – Суджин говорила искренне. Да, она воскресила Мираэ, но корень всех бед гораздо глубже. Если бы Мираэ достаточно доверяла ей, может быть, она рассказала бы Суджин тайну их матери и Портеров? Если бы они прошли через это вместе, может, она не оказалась бы тогда на мосту наедине с Бентли и не погибла?

Вода поднималась, и потолок теперь нависал так низко, что до него можно было дотронуться. Они отчаянно работали ногами, чтобы оставаться на плаву. Драгоценного воздуха оставалось мало, и время, что еще важнее, тоже истекало. Суджин не знала, что происходит с ее телом за пределами этого воображаемого дома. Возможно, она уже утонула. Но если это дает ей достаточно времени, чтобы сказать Мираэ то, что она должна была сказать еще при жизни, неважно, что будет дальше.

– Прости меня.

– Ничего… – задумчиво начала Мираэ, но ее голос сорвался. Суджин знала, что Мираэ собиралась ответить. «Ничего страшного. Ничего страшного, я в порядке», – как она снова и снова заверяла всех. Но все было не в порядке. И она не могла больше заставлять себя врать. Взгляд Мираэ смягчился, глаза затуманились.

– Спасибо, – вместо этого произнесла Мираэ. Она сказала это тихо, но с таким облегчением, что Суджин поняла, что имелось в виду на самом деле. Спасибо, что наконец увидела себя. Спасибо, что увидела меня.

— Но еще не поздно, – добавила Мираэ, и ее голос снова стал твердым. – Ты еще можешь все исправить. – Она открыла рот. Суджин не сразу поняла, чего хочет сестра, но, поняв, отшатнулась. – Значит, оставишь меня навечно в реке? – спросила Мираэ, положив ладонь на щеку Суджин. Она заставила сестру посмотреть на нее. – Я не доверяю никому, кроме тебя.

Мираэ снова открыла рот, запрокинув голову, и Суджин увидела необычно острый резец. Тот, который много дней назад закопала в лесу. Кость, которая стала ключом к возвращению сестры, теперь нужна была, чтобы отпустить ее.

Как Мираэ могла верить ей после всего, что она сделала? У Суджин все поплыло перед глазами. Сознание заполнили воспоминания. Как она смеется вместе с сестрой, когда они бегут по школьному двору. Как они ищут отшлифованное морем стекло на пляже. Как рассказывают истории бессонными ночами после маминой смерти, не отпуская руки друг друга, пока ночь за окном не уступит землистому свету.

Но прошлое ушло. Его больше нет, и Мираэ разжала пальцы, выпуская руку Суджин, чтобы та сделала то, что должна. Вода тут же растащила их, потом снова бросила друг к другу. Суджин не могла оставить Мираэ здесь, на растерзание жестокой реки. Как бы больно ни было, она должна ее освободить.

– Хорошо, – Суджин кивнула и с трудом сглотнула, ощущая бездну своего горя. Она не станет плакать. Ради Мираэ.

– Хорошо. Онни, ты готова?

Суджин запустила пальцы в рот сестры и, поискав, нащупала острые края зуба. Он был меньше других и холоднее. Она сжала его пальцами. Он качался, корни у него были слабые, податливые. Она потянула и ощутила, как он отделяется от десны.

Это оказалось так просто. И все же, когда Суджин убрала руку и посмотрела на молочный зуб, блестящий и испачканный кровью у корня, она ощутила боль. Но сестры улыбнулись, держась друг за друга, когда их головы коснулись потолка и вода дошла им до подбородка.

– Я люблю тебя, – сказала Суджин, ощущая, как волосы змеями обвивают ее лодыжки. – Я люблю тебя, и поэтому теперь я тебя отпускаю. – Она попыталась расцепить их пальцы, но Мираэ только крепче вцепилась в нее. Блестящие звезды смыло с потолка, и они плавали вокруг, то появляясь, то исчезая, будто промокшие созвездия. Сестер окутал исходящий от них зеленый свет.

– Я не помню, что тогда пожелала. – Голос Мираэ отдавался странным эхом в узком воздушном кармане. – Но если загадаю новое желание, как думаешь, оно исполнится? – Вокруг яростно бурлила вода. Волны так швыряли их к потолку, что в глазах Суджин вспыхивали белые искры. Течение пронесло мимо них пластиковую звездочку – чем не падающая звезда?

Суджин постаралась улыбнуться.

– Тебе нечего терять. Загадай желание.

Мираэ притянула ее поближе. Течение прижало их друг к другу. Ее тело стало прозрачным, словно исчезающее воспоминание. Суджин видела рисунок на обоях сквозь ее слабое свечение.

– Нашей семье больше не нужна эта сила. Я хочу, чтобы она исчезла из нашей крови, чтобы мы научились исцеляться. – Мираэ улыбнулась. – И я хочу, чтобы вы с папой были счастливы без меня.

Суджин не успела ответить. Вода залила их с головой. Она закрыла им глаза, заполнила каждый уголок детской спальни. Тишина, синий сон. Суджин не могла дышать, тем более говорить, но она подумала: «Будем. Обещаю».

Мираэ исчезала. Последними исчезли ее руки. Ладони, состоящие из магии заклятий. Обладания и шипов. Руки, способные чудесным образом возрождать и разрушать. Но прежде всего это были детские ладони, прозрачные и бестелесные, вцепившиеся в Суджин. А потом они исчезли, оставшись в прошлом.

* * *

Призрачное присутствие отпустило городок так же быстро, как когда-то пришло. В то время как Марк вытаскивал Бентли на берег и нажимал ему на грудь, пока тот не выкашлял воду, река у них за спиной пришла в ярость. Она поглотила Суджин, утащила ее вниз, а следом за ней исчезла и Мираэ. Мистер Хан окликал дочерей и нырнул, пытаясь их найти, но вынырнул один.

Мираэ никогда не причинит вреда своей сестре; Марк в это верил. Но он также верил, что это порождение воды – не та Мираэ, которую они знали. Только самые печальные, одинокие части ее души.

Тело по-прежнему плохо слушалось его, когда он, поскальзываясь, бежал по мокрому берегу. Он звал ее по имени, а потом неожиданно все затихло, поверхность реки стала ровной и блестящей, как стекло. На поверхность всплыла девушка с бледным лицом, обращенным к небу. Подобно лотосу, белое платье распускалось складками вокруг нее. В темноте Марку было не различить черты ее лица. Он только видел, что кожа у нее жемчужно-бледная и раздута, как у утопленника.

Во что была одета Суджин? Он успел запаниковать, но его мысли прервала вспышка света. Он прикрыл глаза рукой, а когда свет угас – девушка исчезла. Вместо нее осталась быстро растворяющаяся в воде полоса ила, которая вытянулась вдоль течения, словно расправляя темные крылья. За ней медленно проплыл листок бумаги.

Если бы Марк вытащил его из воды, то увидел бы, что на нем написано имя 미래 – небрежным почерком Суджин, – но он решил его не трогать. Листок проплыл немного дальше, и его охватило синее пламя. Имя, горящая погребальная лодка, уплыло к избранному им финалу.

* * *

Суджин услышала, как он зовет ее, и открыла глаза. Над ней колебались волны, потемневшие от ила, в который превратилась ее сестра, навсегда уплывавшая от нее. Ее сердце разобьется. Ради чего все это было? Потом шум обрушился на нее, разорвав неестественную тишину, царившую под водой. Папа плыл к ней, рассекая темноту отчаянными движениями рук. Он притянул ее к себе, поднял к поверхности, и она закашлялась, выплевывая воду.

– Я тебя держу, – выдохнул он, когда они с трудом плыли к берегу. Марк встретил их у водной кромки, взял Суджин за руку и помог забраться на каменистый склон. Ее била дрожь. Отец решил, что она ранена, и в панике стал ее осматривать.

– Ты в порядке?

Она попыталась кивнуть, но тело не слушалось. Она покачала головой.

– Что случилось? – Папа стал растирать ей запястья.

Марк убрал волосы с ее лица, и она краем глаза заметила, как Бентли наблюдает за их воссоединением с чувством, похожим на тоску, а потом поворачивается и скрывается за деревьями. Восход разворачивал в небе свои сиреневые паруса.

– Дочка? – мягко спросил отец.

Суджин разжала кулак, который держала прижатым к груди. На ладони оказался крошечный молочный зуб.

– Я отпустила ее, папа, – сумела выговорить она. – Прости, прости меня.

Она увидела, как на его лице проступило облегчение, но потом он снова напрягся. Как долго ему придется оплакивать Мираэ? Как долго придется ей? Всегда, поняла Суджин. Она начинала подозревать, что исцеление – это миф. Что есть лишь искривленная стрела потери, которая пробивает свой извилистый путь в твоем теле, и ты привыкаешь жить и помнить о ней, но иногда она все равно болезненно дрожит. Прирученное горе. Может, больше ничего другого и нет.

– Мы справимся, папа. Вместе, – сказала она, но он лишь растерянно наклонил голову. Она хотела рассказать ему так много, но тяжелый груз тянул ее в беспамятство. Папа поддержал ее, когда она потеряла сознание.

Когда она закрыла глаза, в ее сознании промелькнули разрозненные образы. Детские руки, которые хватают молочно-белые куриные перья. Вилочковая кость, закопанная в землю. Силуэты женщин, которые отпускают ее. Они втроем – Марк, Суджин и Мираэ – идущие по полутемному тоннелю школьного коридора. Они шли, смеясь над какой-то шуткой, которую она не расслышала, но вдруг она и Марк остановились. Только Мираэ продолжала двигаться вперед. Сестра потянулась к двери и повернула ручку, впустив полоску золотистого света. Перед тем как переступить порог, Мираэ оглянулась, но лишь на мгновение, не задерживаясь в дверях. Словно подавая пример сестре, она повернулась и отпустила себя.