Эксперимент, который представляла их дружба, включал не только погребения и кремации. Были дни, когда Бентли и Мираэ тихо наслаждались компанией друг друга, и между ними грозила возникнуть настоящая нежность. Незадолго до того, как Мираэ закопала кость и услышала голос матери, которая умоляла Кристофера Портера оставить ее в покое, случилась как раз такая ночь.

– Она постоянно говорит о Сан-Диего. О том, что подаст документы, и мы будем жить вместе и… – Мираэ вздохнула, постучав основанием ладони по голове. Бессознательное движение, которое Бентли воспринимал как выражение разочарования. Они сидели на железнодорожном мосту теплой летней ночью и наблюдали за светлячками.

– Я думал, ты любишь свою сестру, – сказал Бентли, и в его голосе проскользнула горечь, которую он не смог скрыть. Именно из-за Суджин Мираэ настояла на том, что их дружба должна оставаться тайной, будто Бентли вообще мог как-то влиять на то, как его отец поступает с бизнесом Ханов. Светлячок проплыл мимо них, и Бентли сбил его. Он не знал, почему сделал это, но, глядя как его гаснущий огонек падает вниз, удивился своей небрежной жестокости.

– Да. Я люблю ее больше, чем кого-либо, – но если она поедет туда со мной, все снова повторится. Я буду что-то изображать ради нее и ради папы. Я просто… просто хочу чего-то совсем другого.

– Тогда скажи ей, – ответил Бентли. Он не понимал, в чем проблема. – Скажи, чтобы не ехала. Скажи, чтобы подала документы куда-то еще, а не туда, где будешь учиться ты.

– Тебе всегда на всех пофиг, да? Тебе не понять. – Она сняла резинку с волос, и они неровными волнами легли вокруг ее лица. – Если я отвергну ее вот так, это разобьет ей сердце. Ты не знаешь, каково это – быть старшей дочерью в такой семье, как моя. Я должна быть всем и для всех. Я должна быть идеальной. – Она содрогнулась, будто эти слова вызвали у нее отвращение. – Знаешь, мои родственники всегда так обо мне говорили. Идеальная. Я раньше думала, что это комплимент, но теперь понимаю, что он на самом деле значит. Для дочери «идеальная» – это самоуничижение. Идеальная – значит, что ты забываешь себя ради других. Я ужасно устала быть идеальной.

Мираэ подобрала камешек между рельсами и бросила вниз. Бентли сразу же потерял его из виду, но заметил, как он упал в воду. Круги медленно расходились по поверхности, напоминая глаз с расширяющимся зрачком.

– Я так хочу выбраться отсюда, Бентли, – продолжала она, пока он молчал. – Я хочу остаться одна, хочу совершить что-то безрассудное, что-то эгоистичное, и чтобы никто не ждал от меня большего. Хочу, чтобы никто не опирался на меня, не ставил в пример. Хочу принимать идиотские, дурацкие решения, пока не стану самым ужасным человеком на свете, просто потому что могу. Хочу наполниться дурным, чтобы, когда снова стану хорошей, это был мой собственный выбор.

Когда она закончила говорить, он медленно выдохнул – отрывисто, выражая что-то между гневом и облегчением. Некоторое время он мог только смотреть на нее. Он никогда не видел ее такой эмоциональной, но теперь замечал, как тонкие трещины пробегают по ее безупречному фасаду. Эта тихая подавленная злость, которую она всегда носила в себе, усмиряя, так что ее можно было принять за уравновешенность. Но эта исповедь сделала ее собой, ее глаза были почти безумны – и это заставило его открыть рот от удивления.

Она выразительно посмотрела на него.

– Что, в кои-то веки тебе нечего сказать?

У него пересохли губы. Он облизал их. А когда заговорил, его голос звучал отрывисто, хрипло.

– Зачем тебе для этого покидать город – ты же можешь начать прямо здесь, так ведь? Давай сделаем что-то плохое сегодня?

Она усмехнулась, глядя на реку.

– Правда? Поверить не могу. – Она решила, что это предложение, но это было не оно. Вовсе нет.

– Идем, – позвал он, ничего не объясняя, и протянул ей руку. Она помедлила, но приняла ее, и он повел ее к своей машине. Она молча села в нее, а когда поняла, что он везет ее к себе домой – где она никогда не бывала, – не возразила, и так он понял, что она настроена серьезно. Она хотела принимать плохие решения, хотела свободу, какой обладали ее сверстники. Эта девушка видела в нем разрушительную силу и позволяла ему себя вести.

– Разве твой отец не дома? – спросила она. Ее ладони были крепко стиснуты на коленях.

– Уехал из города. По делам, – ответил Бентли. Она ничего не сказала.

Когда они доехали до поместья и он закрыл за ними дверь, Мираэ прижала Бентли к стене. Ее тело охватил жар, она провела губами по его горлу, расстегивая куртку и заставляя его снять ее. Куртка с глухим стуком упала на пол. Каждая клеточка его кожи, которой коснулся ее рот, горела, по спине пробегали электрические разряды. Она пахла рекой, по которой они ходили сегодня, а ямочка на шее – белым мылом. Он поднес руку к ее затылку, собираясь запустить пальцы в ее темные волосы, чтобы она запрокинула голову. Он хотел…

Но он привез ее сюда не за этим.

И все же разве не это он представлял себе весь год? Эту девушку, зажатую между стеной и его телом, когда они оба отбросят семейные истории и ненависть друг к другу. Он мог это сделать, он понимал, что и она это знает. Он мог прижаться своими губами к ее, толкнуть в коридор, в свою комнату с большими окнами. Он мог прижать ее к кровати и думать: «Моя».

Но движения Мираэ, которая пыталась расстегнуть его пояс, казались механическими, и, когда он отодвинул ее раскрасневшееся лицо от своей груди, ее взгляд показался ему отстраненным. Она не видела его. В отчаянном стремлении сбежать она стерла его.

Нет, не так.

Он отстранил ее, и она вопросительно посмотрела на него.

– Ты разве не это имел в виду? Сделать что-то плохое?

– Нет, глупая, – выдохнул он. Волосы упали ему на глаза, и он отбросил их назад; вытер рот рукой, собираясь с духом. Отвернувшись, он застегнул пояс. – Господи, и ты еще меня называешь извращенцем.

Мираэ смущенно отступила.

– Извини. Я не так поняла…

– Извинишься позже. Идем. – Он протянул ей руку и провел по роскошному пустынному фойе. Они спустились в подвал, такой большой, что из него можно было сделать отдельную квартиру. Когда Бентли включил свет, стало ясно, что за этим местом не присматривают: пыль висела в воздухе мерцающей вуалью. Вдоль стен выстроились полки, заваленные вещами: хрусталь, статуэтки, фарфоровые вазы, покрытые зеленой глазурью с выгравированными вдоль краев цаплями.

Мираэ шагнула вперед и стерла толстый слой пыли с белой мраморной фигурки: беременная женщина придерживает живот, у нее такое выражение лица, словно однажды она проснулась беременной и до сих пор думает, что это ей снится. Бентли догнал ее и протянул руку, постучав по раздутому мраморному животу. Отец ненавидел эту статуэтку и спрятал ее вместе с другими подарками, которые считал слишком безвкусными, чтобы показывать, но слишком дорогими, чтобы выбросить. Все в этом подвале стоило сотни, если не тысячи долларов. Однажды настанет время для самой пафосной гаражной распродажи. Но пока это была просто свалка богача.

– Зачем мы сюда пришли? – спросила Мираэ.

Бентли взял мерцающую кристаллами Сваровски фигурку – прозрачного оленя с роскошными рогами – и передал ей. Затем взял себе фарфоровую вазу.

– Мне показалось, ты сказала, что хочешь сделать сегодня что-то плохое, – добавил он, занося вазу над головой.

– Бентли! – крикнула она, но было поздно. Он бросил ее на бетон и увидел, как глаза Мираэ расширились. Ваза ударилась об пол, белые и кобальтово-синие осколки разлетелись в стороны.

– Господи! Что… ты с ума сошел? – воскликнула она.

Он взял с полки другую вазу.

– Ты же сказала, что хочешь сделать что-то плохое. Эта хрень очень дорогая. Уничтожать ее неправильно. Сделай что-то плохое вместе со мной. – Он бросил вазу, и она рассыпалась нефритовыми осколками. «Поверить не могу, что я на это решился, — подумал он. – Поверить не могу, что не могу остановиться». Его зрение исказилось, словно в сильную жару, а потом он рассмеялся.

– Ты сумасшедший, – произнесла Мираэ дрожащим голосом. Смеясь, он едва расслышал ее. – Папа тебя убьет.

– Ты видела, сколько здесь пыли – разве похоже, что кто-то сюда в последние годы заходил? Даже смотритель. Только мы и только сейчас. Давай. Никто не узнает, – сказал Бентли. К моменту, когда отцу приспичит сюда спуститься, пройдет много лет, и мы уже давно уберемся из этого дерьмового городка. – Он не упомянул, что иногда даже представлял, что они сделают это вместе. Они вдвоем уедут отсюда. Начнут все заново. Он положил ладонь ей на щеку, провел большим пальцем по краешку рта. Он никогда не касался ее вот так, не проявлял ничего, похожего на нежность. Она не откликнулась на прикосновение – вообще не отреагировала. – Нет никаких причин чего-то бояться прямо сейчас.

Она посмотрела на хрустального оленя. Ее лицо отражало нерешительность. Она не сможет, подумал он. Но затем в ее глазах мелькнула решимость, и Бентли с восторгом увидел, как она заносит статуэтку над головой. «Вот оно», — подумал он, когда Мираэ замерла, держа ее в вытянутых руках, словно подношение. Затем она разжала пальцы, и хрустальный олень рассыпался на осколки у ее ног.

– Черт, – выдохнула она. – Черт. Мне придется часов тридцать работать, чтобы это возместить. – У нее раскраснелись щеки. Он не ошибся, приведя ее сюда. Ее глаза сияли, и он понимал, что все не зря. И это было единственное, что ему нужно.

– Достаточно плохо? – спросил Бентли, поднимая мраморную фигурку беременной женщины и подавая Мираэ. Вот это действительно дорогая штука. Если отец узнает, ему конец. Но он подумает об этом завтра. – Достаточно плохо сделала?

Прочитала ли она вызов в его взгляде? Она взяла мраморную статуэтку и бросила на пол, но недостаточно сильно, так что та не разбилась, а только развалилась на три части – сонную голову, складчатую юбку и надутый живот. Он взял беременную часть и покрутил ею перед ошеломленным лицом девушки.

– Ну это же слабо, на хрен! – крикнул он, чувствуя, что не контролирует себя. – Ты всю жизнь делала только хорошее – ты не умеешь делать ничего другого. Тебе придется многому научиться.

Мираэ промолчала. Лампы погасли, и подвал погрузился в абсолютную темноту. Когда свет снова зажегся, Мираэ отобрала белый осколок живота у Бентли. Она обхватила его пальцами, как грейпфрут, оценивая размер и вес с медицинской отстраненностью, а затем внезапно метнула его с выражением ярости на лице. Вспышка белого: живот раскололся на кусочки, ничего не родив. Они застыли, затаив дыхание, а потом их взгляды встретились.

И тогда их охватило какое-то безумие. Оба принялись за работу, хватая старинные вещи с полок и швыряя их на пол. Тарелки. Китайский фарфор. Мраморные бюсты святых, которых никто не знал. Какая разница, какая разница. Вокруг поднимались клубы пыли. Стекло резало им лодыжки, но оба были слишком увлечены, чтобы заметить, что их носки стали красными и влажными. Тысячи долларов в пыль. Керамика, хрусталь, фарфор, нефрит. Когда они наконец устали, у их ног лежала галактика, их двоих покрывало тонкое сияние. Сияющие, преступные и идеальные в своей преступности.

Они тяжело дышали, окутанные туманом, а потом Мираэ наконец заговорила:

– Мне одиноко, – призналась она, но при этом смеялась. И плакала. Она была лишена всего среди осколков сокровищ. Слезы прорезали чистые дорожки на ее щеках. – Я так невозможно одинока, постоянно. Я сама в этом виновата? В своем доме я словно призрак. Никто по-настоящему не видит меня. Я не знаю, кто я.

Бентли знал, что произошло дальше. Ту ночь он, в конце концов, помнил лучше всего. Он обнял ее и держал, пока она рыдала. Потом они поднялись – в кухню, где пили виски из отцовского шкафчика, пока их лица не начали гореть, все потеряло смысл, и они с трудом добрались до его комнаты. Шторы то раздувались, то опадали на ветру. Они лежали на кровати, но не касались друг друга.

– Я не знаю, куда мне деть твое одиночество, – пробормотал он, прикрыв глаза рукой, чтобы защититься от лунного света. Он опьянел, разогрелся и совершенно не переживал о разрушениях, которые они учинили.

– Просто возьми себе сегодня, Бен, – прошептала она, и когда, что так редко случалось, назвала его коротким именем, что-то сжало его сердце, а затем отпустило. Только мама так его называла, папа всегда предпочитал формальность полного имени. Когда мамы не стало, он решил, что не позволит никому так себя называть. Что никто не будет к нему достаточно близок, чтобы это было оправдано. Но появилась Мираэ. Он хотел сказать ей об этом, но почувствовал, что отключается. Когда она заговорила снова, слова звучали округло и растянуто:

– Обещаю, завтра.

На следующее утро она исчезла, оставив только след блестящей фарфоровой пыли на простынях. Когда он увидел ее в школе, они тайком кивнули друг другу и сделали вид, что этой ночи никогда не было, хотя у обоих израненные лодыжки обматывали бинты.

Но Мираэ соврала – она оставила ему частицу своего одиночества. Через два месяца после той ночи – ночи, когда он увидел, как она падает с моста, – он завернулся в ее одиночество, как в шаль, и разрушил то, что еще уцелело в подвале, ощущая себя не плохим, а окончательно сломанным.

«Я правда хотел быть лучше, — подумал Бентли, когда вода сомкнулась у него над головой. – Ну да ладно. — Девушка, которую он знал и не знал одновременно, тянула его вниз, ее холодные руки сжимали его горло. – Но, думаю, мы наконец это сделаем. — Стало нечем дышать. Последний воздух поднялся к поверхности. – Мы это сделаем, Мираэ, — подумал он; его сознание распадалось, как разбитая ваза. – Сделаем что-то плохое».

* * *

Суджин бросилась в воду за Бентли. В первые несколько секунд шок от холода оказался настолько сильным, что ей стало дурно, и она не могла бороться с течением. Она потеряла опору, и ее лицо погрузилось под воду. Дрожа и размахивая руками, она выпрямилась, забыв, зачем вообще забралась в реку. Но потом увидела сестру, так близко, что можно было дотронуться. Суджин погрузила руки в темную глубину и шарила там, пока не нащупала холодные ладони сестры.

– Мираэ, остановись!

Сестра не ответила, она, кажется, вообще не замечала ее. Она выглядела бледно-синей в призрачном свете. Лицо, на котором было уже не разглядеть ее добрых карих глаз, не выражало ничего, кроме бессловесной животной ярости. Суджин хотела закрыть глаза, отвернуться от этого чуждого существа и поплыть к берегу, но любовь заставила ее остаться. Суджин заставила Мираэ разжать пальцы и отпустить шею Бентли, так что течение понесло его дальше; но сестра бросилась за ним. Где-то отец боролся с течением, пытаясь добраться до них.

– Суджин! – крикнул Марк с берега.

– Помоги ему! – крикнула она, показывая на Бентли, которого быстро уносило по реке. Марк переводил взгляд с Суджин на Бентли, словно не мог решиться, а потом, спотыкаясь, пустился бежать вдоль берега. Суджин едва успела задуматься, жив ли еще Бентли, а потом что-то обвило ее запястье и потащило на глубину.

* * *

Под поверхностью река была тихой. Давление в ушах нарастало, и Суджин перестала слышать шум дождя и вой ветра. Все звуки мира живых стали приглушенными, словно она находилась в утробе матери. Марк в панике звал ее по имени, а папа плыл к ней. Все это казалось невозможно далеким.

Под ней на дне реки извивалась черная масса, которую она сначала приняла за ветви ивы. Но это были волосы. Шелковистые черные волосы. Они пробивались из трещин в камне, расползались по илистому дну, как живое существо. Они обвивали ее запястья и лодыжки, тянули вниз, удерживая, и воздух уже распирал ее легкие, отчаянно пытаясь вырваться на свободу.

«Прости», — подумала Суджин, когда то, что осталось от ее сестры, проявилось перед ней – темные глаза, бледные руки, которые пытались вцепиться в нее, будто мести может оказаться достаточно. Она перестала быть похожей на Мираэ. Если какое-то сходство и оставалось, теперь это не имело значения. Тело Суджин приказывало ей бороться, вцепиться в волосы, которые обвили ее руки и ноги. Но если это конец, она не позволит Мираэ убить ее. Ее глаза заполнил свет, и Суджин выбрала единственно возможную альтернативу. Она обняла сестру.