Суджин заканчивала складывать вещи сестры, когда папа зашел к ней в комнату. Дверь была широко открыта. Он вошел и присел на краешек неприбранной кровати.

– Как ты держишься? Помочь? – Как обычно, он забрасывал широкую сеть. Комната Суджин выглядела так, будто по ней пронеслось торнадо. Открытые коробки расставлены повсюду. Одежда, из которой она давно выросла, кучами валялась на полу – потом надо будет отдать на благотворительность. Проще всего было решить, что папа предлагает помочь ей собрать вещи, но, зная его, она понимала, что он имел в виду не только это.

В комнате осталась только одна кровать. Вчера он разобрал кровать Мираэ, отскреб краску с каркаса и отдал доски на переработку. Чувствовалось какое-то новое одиночество в том, чтобы возвращаться в комнату и видеть эту пустоту. Но не было смысла перевозить кровать в новую квартиру, чтобы она просто стояла в углу, одиноко ожидая владельца, который никогда не вернется.

Через несколько дней они переедут в Брэгг-Хиллс, где Суджин окончит школу. Новая квартира была маленькой. Они не могли забрать все вещи, так что половину коробок решили пока сложить в дядином гараже.

– Я в порядке, папа, – ответила она, хотя это была не совсем правда. Иногда потеря сестры обрушивалась на нее, словно тяжелый груз. Иногда боль приходила внезапно: в школе или когда она стояла у раковины и, всхлипывая, мыла посуду.

И все же были и другие дни, когда она оставалась неуязвимой для скорби и бегала по городу, прощаясь с пляжами, которые любила в детстве. Прощаясь со старомодным городским центром и кафе-мороженым, украшенным пластиковыми крокусами в старых бутылках из-под молока. Были долгие ночи с Марком, когда они бесцельно катались по проселочным дорогам, слушали музыку, позволяя уютной тишине окружить их. Дни, когда они с отцом, перепачкав пальцы, перекусывали у уличной жаровни запеченными в пиве морскими ушками. Смеясь, готовили свои сердца к отъезду. Пока Суджин удавалось находить равновесие между двумя полюсами скорби и радости, она считала, что сможет это пережить – она и ее отец. Они смогут снова собрать жизнь из светлых и темных осколков.

Она вытащила ящик стола и просмотрела содержимое. Плюшевые игрушки из поездки в Сеул в детстве, засохшие стирательные резинки в форме фруктов, чеки. Она выбросила большую часть вещей, но среди них обнаружилась фотография Мираэ – улыбающейся и наряженной в сарафан. Суджин осторожно коснулась лица сестры, а потом убрала фото в коробку, которая отправится с ней в новый дом.

Папа опустился на колени рядом с ней, положил загрубевшую руку ей на голову.

– Я увожу тебя от всего, что ты знаешь.

Суджин покачала головой, заклеивая коробку скотчем.

– Я никогда не пыталась узнать этот город по-настоящему, за пределами нашей семьи. – Она отодвинула коробку. – Ты – все, что я знаю.

Хотя он не ответил, но взял ее за руку, словно говоря: «У нас все получится».

Суджин коротко сжала его пальцы, а потом повернулась к клетке Милкис. Все это время у нее не хватало решимости разобрать ее, но она откладывала это достаточно долго. Она начала с крупных перекладин, убрала подборки, сняла гамачки – она все еще могла представить, как ее любимая крыса вытирает лапками свою белую мордочку. Суджин прижала к лицу мягкий выцветший мех. Пахло животным и обрезками фруктов. Наконец опустив мех, она заметила, что он мокрый. Слезы беззвучно струились по ее щекам, а она даже не замечала. Она промокнула их рукавом и сложила гамачки.

Суджин закончила разбирать клетку, и теперь все признаки того, что в этой комнате обитали еще два живых существа, исчезли. Она осталась одна, и скоро папа загрузит все в фургон, и она тоже покинет это место. Здесь поселятся новые люди, наполнив эту комнату другими запахами. Новые фотографии жизни, совершенно отличной от их, заполнят стены. И вскоре этот дом будет принадлежать новым хозяевам.

Папа подошел и забрал у нее металлическую рамку. Она смотрела на стену, у которой раньше стояла клетка. Солнце выбелило ее, так что на обоях остался призрачный отпечаток – клетку не двигали много лет.

– Проверишь коробки внизу? – спросил он.

– Нет. Закончу сначала здесь.

– Хорошо. Возьми это, – сказал отец. Он сунул ей в руки серое худи. – Я нашел под шкафом в коттедже и постирал. Нужно вернуть ему.

Она развернула худи. Шнурка не хватало, рукава начали распускаться.

– Я буду к ужину, – сообщила Суджин, завязывая худи вокруг пояса.

Папа подошел к коробкам и стал заклеивать те, которые она, полностью заполнив, собиралась взять с собой в новую жизнь.

– Не спеши.

* * *

Когда она подъехала к «Мирным лапкам», мир вокруг приобрел прохладные чистые цвета приближающейся зимы. Деревья стояли голыми, кроме вечнозеленых, которые упрямо цеплялись за свои иголки, заполняя город мятным ароматом. Марк Мун работал в саду на грядке с хризантемами. Похоронные цветы, цветы обновления. Его лохматые волосы отросли достаточно, чтобы их можно было завязать в хвост. Несмотря на слабое декабрьское солнце, на нем были темные очки.

Он услышал приближение Суджин еще до того, как она заговорила. Если он и удивился встретить ее здесь, то этого не показал. Он обратился к ней неловко, но приветливо:

– Привет! – Он встал. – Тебе нужно что-то сжечь? Мама в офисе, так что тебе, может, придется зайти позже.

Она ощутила, как в груди скапливается тепло.

– Нет, просто хотела тебя проведать. – Между ними повисла неловкая тишина, а потом она показала на него и спросила: – Пробуешь новый стиль?

Он покраснел и снял очки, слегка поморщившись.

– О, это? Нет, просто… Еще осталось небольшое сотрясение. От света глазам неприятно. – Это объясняло, почему в последние недели он виделся с ней только ночами. – Но все нормально, – быстро добавил он. – Врач говорит, скоро пройдет.

Они сели на каменную мемориальную скамейку под ивой. Она стояла на холме, и с нее открывался вид на небольшую долину, где расположились кладбищенские участки. Несмотря на холод, посетители возлагали на могилы цветы и венки с косточками для собак. Это странно поразило ее – жизнь, несмотря ни на что, двигалась вперед. Словно муравьи, люди ползли в обход горя, которое заслоняло им путь, создавали новое будущее. Суджин предстояло сделать то же.

Ветер донес до них обрывки голосов посетителей. Семья пыталась удержать любопытного щенка, который хотел понюхать могильный камень. Она услышала: «Хорошая девочка, ко мне», но последние слова прозвучали для нее как «помни».

– На самом деле я пришла, чтобы отдать тебе это, – сказала она и развязала худи. – Решила, что нужно вернуть, прежде чем уеду.

Произнести это вслух было непросто. Уже некоторое время она знала, что дом продан, но ему так и не сообщила. Суджин все еще разрывало между желанием покинуть это место, оставив позади ранящие воспоминания, и желанием прижаться всем телом к родной земле, остаться. Когда она позволяла себе быть честной с собой, то понимала, что второе желание было в значительной степени связано с Марком.

Он забрал у нее худи, и их пальцы соприкоснулись.

– Я его искал, – сказал он, натягивая худи через голову и засовывая руки в широкий карман. Он отвел взгляд, посмотрев вдаль, в долину. – Значит, ты и правда уезжаешь.

– Да, – ответила она.

Он вытащил мусор из кармана, ощущая, как тишина скапливается вокруг. У него в руке оказалось несколько длинных черных волос. Некоторое время он рассматривал их, а потом отпустил на ветер.

– Город меняется, – наконец произнес он.

Суджин кивнула. Город действительно менялся. После череды необъяснимых смертей он уже не мог оставаться прежним. Когда Кристофера Портера нашли мертвым в пруду с карпами, с разлагающимися следами пальцев на шее, ужас охватил Джейд-Акр. Произошедшее невозможно было объяснить, в особенности после того, что случилось с Силасами. «Призрак, – согласились жители. – Проклятье».

В панике многие старожилы выставляли на продажу свои дома, свое драгоценное наследство. Туристическая индустрия тоже начала меняться. Суджин замечала, что теперь многие ориентируется на туристов, которым интересно посещать города вроде Салема. Таинственные места, связанные со сверхъестественным, слухами о проклятьях и призраках. Маленький город окружила новая атмосфера загадочности, и впервые даже в межсезонье его заполнили приезжие, которые бродили вокруг с измерителями электромагнитных полей, раздражая местных своим видом.

Но в Джейд-Акр произошли и другие перемены. Вскоре после того, как тело отца было предано земле, Бентли Портер потряс всех, публично заявив, что его отец подкупил покойного начальника полиции. Он признался, что случайно столкнул Мираэ с железнодорожного моста, и рассказал, как Силас и его отец скрывали случившееся.

Прежде чем это произошло, Суджин видела его только однажды – он ждал сигнала светофора на противоположной стороне улицы. Он выглядел ужасно – глаза красные и распухшие, словно он много дней не спал. И все же, когда они проходили мимо друг друга, на его лице проступила мрачная решимость. Он кивнул ей, словно обещая что-то, и пошел дальше, его широкая спина затерялась среди пешеходов. А потом, неделю спустя, начался этот цирк в СМИ.

Она задумалась, как Бентли собирается жить теперь. Кто будет за ним присматривать? Грызет ли его до сих пор вина за то, что случилось с Мираэ?

Однажды она заговорила об этом с отцом, ожидая вспышки ярости, но тот лишь вздохнул. «Это была не его вина. Виноваты взрослые, которые его окружали, – сказал тогда отец. – Парню сейчас непросто. Пусть у него все будет хорошо». И Суджин с удивлением обнаружила, что с этим согласна. Это был последний раз, когда она думала о Бентли Портере, и его имя камнем кануло на глубину ее души.

– Я уже знал, что вы уезжаете, – ответил Марк, отвлекая Суджин от мыслей. – Мама видела, что ваш дом продан. Куда вы теперь?

– Папин двоюродный брат помог нам найти недорогую квартиру в Брэгг-Хиллс, – сообщила она, пытаясь изображать жизнерадостность, но ощущая, что ее голос вот-вот дрогнет. – Удачный вариант для нас. Папе ближе к работе, а я смогу доучиться в более крупной школе.

Марк сосредоточенно смотрел на мокрицу, которая карабкалась на его ботинок.

– Это странно, что я не могу представить Джейд-Акр без твоей семьи? – спросил он. – Просто, знаешь, вы всегда были здесь. Даже в те годы, когда мы не разговаривали, ты оставалась здесь. Я чувствую… – Его голос сорвался. – Это глупо.

Она коснулась его колена.

– Это не глупо, Марк.

Он, похоже, не знал, что сказать, так что осторожно взял ее ладонь. Он провел по линии, которая шла от большого пальца к запястью.

– Линия сердца у тебя глубокая и длинная. Это означает, что ты держишь рядом тех, кого любишь. Ты позволяешь им прижаться к тебе и всегда держишь их в своем сердце. Тебе сложно забывать. Ты меня всему этому научила, помнишь? Читать по руке, когда мы были детьми. – Казалось, он сам удивился, не понимая, откуда взялись эти слова.

Он читал по руке неправильно, спутал линию жизни с линией сердца. Но она не стала его поправлять.

– Знаешь, без тебя я не пережила бы последние месяцы, – сказала Суджин, тщательно подбирая слова. У нее перехватило горло. – Спасибо. За все.

Она вытерла глаза, и Марк оказался достаточно чутким, чтобы не говорить ничего по поводу ее слез, и просто заключил ее в долгие объятия.

– Я буду приезжать в гости. Не прощайся со мной. – Его голос звучал неопределенно, как и их будущее. Но они не стали прощаться. Они держались за руки, наблюдая, как солнце опускается к горизонту, и чувствовали так много, что не могли говорить. Любят ли они друг друга? Суджин не знала, но они были верны друг другу. Может быть, это то же самое.

Они сидели вместе, а тем временем последние скорбящие подошли к могилам, оставили хризантемы на ухоженных холмиках и ушли.

* * *

К Рождеству Джейд-Акр затянуло инеем, и настало время уезжать.

Суджин с отцом закончили загружать вещи в кузов и закрыли дверь своего дома. Они оставили свет на крыльце включенным. В следующий раз, когда на крыльцо лягут тени, это будут уже тени других людей. Суджин надеялась, что это станет для них добрым приветствием – мерцающая лампа, вокруг которой крутятся мотыльки, словно пыльные белые планеты вокруг незатемненной звезды.

Она достала из кармана зуб и провела пальцем по его изгибам. Суджин понимала, что ее магия больше не действует – последнее желание сестры было исполнено. И все же этот зуб хранил память о том, что такое тонуть и скорбеть. Она не могла больше носить его с собой.

– Папа, – сказала Суджин, протягивая ему зуб. Когда он посмотрел на то, что она держала в руке, в его взгляде появилась усталость. Невысказанное понимание соединило их, и он накрыл ее ладони своими, загрубевшими от работы. Вместе они держали зуб, окружая его теплом своих рук. На мир опускались сумерки. Небо было беззвездным, но луна светила ярко – мерцающий полумесяц, словно осколок кости, выглядывающий из земли.

Суджин никогда не будет к этому по-настоящему готова, поэтому она просто шагнула вперед, поднесла зуб ко лбу, застыв на мгновение в безмолвной молитве, а потом изо всех сил подбросила его. Он сверкнул, отразив свет от фонаря над крыльцом, летя выше и выше, пока она не потеряла из виду его жемчужное сияние. Он не упал на землю, застряв на карнизе, как это случилось много лет назад, когда Мираэ, шестилетняя, беззубая, подбросила свои молочные зубы в руки Бога, в которого она тогда верила.

Вот во что решила верить Суджин: молочный зуб ее сестры все еще летел где-то. Вверх, мимо черепичных крыш, мимо облетевших ветвей магнолиевого дерева, которые скреблись в окно их спальни. Он взлетит выше бархатных облаков и назревающего дождя. Он пронзит стратосферу белой стрелой, ища своего создателя сквозь пар и звездный дождь.

И там, среди созвездий, которые она так любила, сестра будет ее ждать.

Когда Суджин присоединится к ней в том, что наступит после, окажется, что часть Мираэ совершила этот путь дважды.

Прикосновение руки к плечу вернуло Суджин на землю. Это был папа: он поцеловал ее в щеку и пошел к фургону. Не позволяя себе оглянуться на их пустой дом, она догнала его, схватила за руку, и вместе они отправились навстречу целой жизни.

Я живу. Я тебя помню. – Мэри Хоув.