– Она здесь, – сказал Бентли.

– Заткнись. – Марк окинул взглядом дорогу. Он не видел ничего, кроме белых световых кругов, которые высекали в темноте фары. Ветер трепал деревья. Он проехал яму на дороге, и машину подбросило, мгновение невесомости, прежде чем они ударились о землю. Подвеска заскрипела. Но он не тормозил, спеша добраться до дома Ханов. У него было безумное, ничем не объяснимое ощущение, что оказаться там – значит оказаться в безопасности.

Бентли не помогал ему успокоиться. Сбивчиво дыша, он произнес:

– Она здесь. Я ее видел. – Его лицо стало белым, как слоновая кость.

– Бентли, можешь ты, на хрен, успокоиться? Ты меня пугаешь, – резко ответил Марк и снова сосредоточился на пустой дороге. А потом тоже увидел. Что-то белое проступило в темноте прямо перед ними. Это была бестелесная рука, висящая в воздухе. Она отодвинула в сторону струи дождя, словно ткань, и из-за этой занавески высунулось что-то бледное и вытянутое. На Марка уставилось лицо с черными кляксами глаз, а затем рука исчезла, и искаженные дождевые линии вернулись на свое место. Лицо девушки исчезло за водной пеленой.

Марк выругался и выкрутил руль, пытаясь объехать место, где только что увидел лицо, но, не успев понять, что произошло, потерял контроль. Визг шин заполнил ночь. Ремень безопасности впился в его грудь, так что наверняка останутся синяки, а потом его швырнуло в сторону. Поле зрения пересекла красная полоса. В голове не осталось мыслей. Скрежет металла заглушил все, когда машина врезалась в дерево. Сработали подушки безопасности, ударив его в лицо так сильно, что перед глазами все вспыхнуло. На лобовое стекло посыпались сосновые иголки, и все закончилось так же быстро, как началось.

Ночная тишина опустилась на дымящуюся машину, и Марк не слышал ничего, кроме собственного панического дыхания и стука дождя по стеклу. По левой стороне его лица стекало что-то теплое. Двигаться было сложно, словно мышцы так сильно сжались, готовясь к столкновению, что их свело судорогой. Он наклонил голову, посмотрел в правое окно и увидел, что оно запачкано кровью. Ему должно быть больно, но боли не ощущалось. Только дурнота, острый приступ головокружения и вкус железа во рту.

Бентли, сидевший справа, удивительным образом не пострадал, но находился в шоке и смотрел в разбитое лобовое стекло глазами загнанного животного. Марк хотел спросить, в порядке ли он, но язык не слушался. Было сложно говорить. Мысли стали липкими и рваными. Адреналин быстро выветривался, оставляя его потерянным и уставшим. В глазах двоилось. Два руля. Две луны. Два Бентли. Призрачные очертания, парящие рядом друг с другом.

«Плохо». За правым окном темнота собралась в очертания девушки. Силуэт маленькой руки прижался к стеклу, и, словно во сне, Бентли потянулся, коснувшись его. Он всхлипывал.

«Плохо», — еще раз настойчиво повторило сознание Марка, прежде чем ему навстречу ринулась оглушительная тишина.

* * *

Машина с шипением дымилась в темноте, ее капот смялся, как бумажный, уткнувшись в ствол сосны. Девушка и Бентли смотрели друг на друга, разделенные только тонким стеклом. Линии на ладони парня оставляли отпечатки на стекле: линия жизни, линия семьи – такие короткие, такие неровные. Одинокие обреченные руки.

– Выходи, – сказала она, и дождь повторил ее слова. Выходи. Выходи. Следуя этому призыву, он открыл дверь. Девушка пододвинулась ближе. Потоки дождя с грохотом обрушивались на машину; в свете фар падающая вода казалась колеблющимся белым занавесом. Бентли назвал ее по имени. Она будто не услышала, но интонация, с которой он произнес его, подействовала. Тепло, чувство вины, желание. Она почувствовала голод.

Она положила ладонь на его руку и ощутила, как кровь пульсирует у него под кожей, течет сквозь желудочки сердца. Она вдруг представила, как они вдвоем пережидают дождь под навесом у сарая, а за этим пришли и другие воспоминания. Тайные звонки после того, как сестра уснет; ночи, когда они отскребали от дороги мертвых животных, и все ради ее желания услышать голос матери.

Но это был еще не конец. Она увидела их последнюю ссору на железнодорожном мосту, куда они так часто ускользали, чтобы остаться наедине.

– Ты знал! – сказала она тогда. – Все это время ты знал об этом!

И Бентли ответил:

– Да.

– Ты должен объявить обо всем, рассказать о своем отце и этом чертовом копе, – прошипела она. Ее лицо раскраснелось от алкоголя и ярости.

– И что со мной тогда будет, Мираэ? У тебя, по крайней мере, есть отец. А у меня может никого не остаться.

– У меня есть, по крайней мере, отец, потому что моя мать погибла из-за твоего отца! – крикнула она. – И все это время ты знал! Я для тебя ничто? – Он не ответил, и она толкнула его в грудь. Он качнулся назад. – Ну тогда я сама это сделаю.

Она повернулась, чтобы уйти. Повернулась к реке, которая ревела под ними.

– Никто тебе не поверит. Полиция у моего отца в кармане, – горько произнес Бентли. Она не обернулась, и он схватил ее за плечо, заставив посмотреть на него.

То, что произошло дальше, было случайностью. Она попыталась высвободиться, уперлась руками ему в грудь, но сила противодействия толкнула ее назад. Она споткнулась и, не удержав равновесия, упала вниз. Вода поглотила ее, прежде чем Бентли успел договорить – теперь она знала, что он сказал:

– Мираэ, пожалуйста.

Она даже не успела крикнуть.

Потом она увидела, как он всхлипывает на заднем сиденье машины Силаса, умоляя искать ее, собрать поисковый отряд, пожалуйста, пожалуйста, – когда они подъезжают к поместью Портеров.

– Тогда я ошибался, – глухо произнес Бентли в настоящем. – Я думал, у меня нет никого, кроме отца, но это была неправда. У меня была ты, так ведь?

И тогда он сделал то, чего она не ожидала. Он коснулся ее. Его взгляд оставался таким же ошарашенным, когда он положил ладонь ей на шею, сбоку, где бился бы пульс, и наклонился, коснувшись ее губ своими.

Они были солеными, и в этом знакомом вкусе хранилось еще одно воспоминание, оно погрузилось в нее и раскрылось, охватив их обоих.

* * *

Внезапно они оказались посреди лета. В дальней пещере, которую они с Бентли приспособили, чтобы кремировать животных. Он с кряхтением подтащил пакет углей и заполнил ими металлическую бочку, а затем налил внутрь средство для удаления корней растений.

– Готово! – крикнул он и зажег спичку. Она подошла ближе. Она ощущала, что он рассматривает ее, любуясь, как пламя отбрасывает танцующие тени на ее лицо. Теперь она понимала: он думает, как она прекрасна. Она держала в руках тельце зверька в закрытом пакете. На этот раз это было не сбитое на дороге животное, а воробей, который врезался в окно ее спальни. Одну лапку она оставила, чтобы закопать. Но это потом. Сначала нужно сжечь остальное.

— Погребальный костер к твоим услугам, – сказал Бентли, торжественно показав на горящий в бочке огонь, и она увидела, как ее версия из прошлого шагает вперед и небрежно бросает птицу в пламя. Они молча смотрели, как перья занимаются огнем. У них за спиной прилив подступал к галечному пляжу, а затем снова отступал, повинуясь луне.

В тишине она увидела, как Бентли задумался, а потом почти со смирением произнес:

– Пахнет отвратительно.

Пахло не то чтобы отвратительно. Она увидела, как почесала нос.

– Пахнет умиранием, – сказала она, хотя в точности не знала этого, ведь сама еще не умирала.

Тогда Бентли наконец собрался с духом и произнес то, что хотел высказать на самом деле. Он сжал пальцы, затем расслабил.

– Ты и правда готова зайти так далеко?

– Я готова на все ради того, чтобы услышать ее голос, – сказала она, греясь у огня.

Она не ожидала, что Бентли поймет, каково это – быть эмоциональной опорой для семьи. Она боялась, что, если покажет свою уязвимость отцу или Суджин, они начнут паниковать. Только в эти тайные моменты, когда она закапывала кости, когда голос матери, словно ветерок, проходил по ее волосам, она ощущала себя тем, кем была на самом деле: девочкой. До костей пропитанной усталостью, придавленной грузом ответственности – но все-таки ребенком.

– Ты не обязан понимать, — проговорила она с неожиданным упреком. Последние слова эхом отдались в пещере. К чести Бентли, он, кажется, не обиделся, и только тогда она осознала, как часто огрызалась на него – она не говорила столько резкостей никому другому. Как получилось, что этот парень стал единственным громоотводом для ее злости?

Тишина повисла между ними, а потом он тихо прошептал:

– Я понимаю, – глядя, как огонь поглощает останки птички. Яркий факел ее клюва, крылья, обреченные сгореть. Несколько месяцев назад это, наверное, стало бы для него чем-то травмирующим, но после стольких ночей, проведенных вместе с Мираэ за отскребанием погибших животных с проселочных дорог, он привык к этому. – Знаешь, не ты одна растешь без матери.

Продолжая наблюдать за воспоминанием, она увидела, как чувство вины проступило на лице ее прошлой версии.

– Извини. Я не хотела…

– Неважно, – произнес Бентли. Перья обуглились, и птица превратилась в почерневший комок органики. Когда огонь добрался до внутренностей, запах стал тошнотворным. – Даже если бы у меня были такие силы, как у тебя, и я мог бы воскресить животное, чтобы услышать, как мама говорит со мной, я бы не стал.

– Почему нет?

– Она, наверное, меня отчитала бы. – Выдох, полуусмешка. – Я же ее убил.

– Бентли, твоя мать умерла от проблем с сердцем.

— Ага, — сказал он, подбрасывая в огонь мусор. Палку, зеленые листья, от которых пошел черный дым, холодный мокрый камень, зашипевший от жара. – От проблем с сердцем, которые появились у нее, когда она была беременна мной. Папа говорит, до меня она была здоровой, как спортсменка. Так что…

Он замолчал, а она наблюдала, как ее версия из прошлого рассматривает его. Даже сейчас она помнила, что тогда подумала. «До меня» — такой мрачный способ сообщить о своем рождении, словно это непогода или смертельный диагноз. Но Бентли вряд ли хотел продолжать этот разговор. Требовалось сменить тему. Поэтому она толкнула его, показав на небо, так густо усыпанное звездами, что они на время забыли обо всем остальном, рассматривая их.

– Смотри, – сказала она, обводя в небе широкий квадрат. – Видишь эти скопления, которые похожи на падающего палочного человечка без головы?

Бентли скорчил гримасу, которая будто говорила: «Нет, только не это», – но позволил ей продолжать.

– Конечно.

– Это созвездие Девы. Одна из звезд в нем, как ты знаешь, символизирует девушку. Ее звали Эригона. Греческий бог Дионисий дал вина ее отцу, а тот затем разделил его с пастухами. Пастухи опьянели и подумали, что их отравили, и повесили ее отца на дереве. Эригона нашла его тело и покончила с собой, повесившись на той же ветке, что и ее отец.

– Жуть, – язвительно сказал Бентли. – Не повезло ей.

– Ага, именно, – невозмутимо продолжила она. – В последнее время я много об этом думала. Как даже в старых мифах родители переживают свои истории утрат и преодоления, а дети оказываются просто сопутствующим ущербом. Они страдают или погибают ради родителей. И это урок или цена, которую приходится заплатить, или прочий бред.

– И это вся история? Девушка просто умерла? – спросил Бентли. – Отстой.

– Нет, на самом деле нет, – ответила она. – Бог увидел смерть Эригоны, пожалел ее и забрал на небо, сделав одной из звезд в Солнечной системе. Это называется катастеризм – помещение чего-то среди звезд. Когда человеческое тело становится небесным телом.

Она снова опустила взгляд на землю. На парня, который иногда был прекрасен, если позволял себе опустить защиту, и на безымянное животное, которое догорало в костре.

– Но разве это не прекрасно, Бентли? Сбросить весь груз, который ты нес, и вот так вознестись на небо? Смотреть оттуда на все, что происходит внизу, невозмутимо, потому что звезды ничего не чувствуют. Даже того, как горят.

Теперь она ощущала растерянность Бентли. Он озвучил первую связную мысль, пришедшую ему в голову, а именно:

– Ты ведь понимаешь, что разговариваешь как сумасшедшая?

Она рассмеялась.

– Ну, неудивительно. Если я не сумасшедшая, чем мы тут вообще занимаемся, мы с тобой? – спросила она, показав ему коготок, завернутый вместо погребального савана в пакет, пластик которого изнутри был запачкан кровью.

Последовало долгое молчание. Птичка уже превратилась в бесформенное пятно, и огонь постепенно догорал.

— Для чего ты мне это рассказала? – тихо спросил Бентли.

В воспоминании она отошла от бочки и направилась к воде, сложив руки за спиной.

– Тебе необязательно становиться Эригоной и наказывать себя за то, чего ты не делал, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Просто потому, что твой отец губит себя, не в силах смириться со смертью твоей матери, ты не обязан делать то же самое. Бентли, то, что с ней случилось, не твоя вина. И, честно говоря, шел бы твой отец к черту за то, что заставил тебя в это поверить. – В пещере поднялся ветер, перебирая ей волосы и подняв в горячий летний воздух вихрь искр. – Сбрось этот груз.

Тогда она не обернулась, не увидела его лица, но теперь разглядела, как глаза Бентли наполнились слезами, лихорадочно горящие в отсветах огня, а затем воспоминание начало растворяться. В настоящем он отстранялся от нее, забирая с собой вкус того лета.

* * *

Снова дождь. Тучи сгустились, заслонив созвездия с их глупыми мифами, которые теперь были ей безразличны. Бентли отстранился, его рука соскользнула с ее шеи.

– Пойдем со мной, – позвала она. – Давай уйдем. Необязательно быть такими одинокими, – продолжала она, на самом деле имея в виду «Не оставляй меня в одиночестве». Он никогда раньше не слышал, чтобы она так о чем-то просила. Когда она войдет в реку на этот раз, это будет навсегда. Она не хотела уходить одна. И кому последовать за ней, как не этому парню, ее темному зеркалу – единственному человеку, которому она позволила увидеть самые уродливые части своей души. Пусть даже он оказался предателем, это ведь все равно что-то да значит?

«Идем». Она боялась одиночества больше смерти – она не хотела, не хотела его отпускать. «Идем», — до боли громко отдалось у нее в ушах. Словно звук, с которым течение тащит тело по речному дну.

Он оглянулся на машину. Дождь заливался внутрь, заполняя карман для дорожной карты на двери. Марк неподвижно сидел в водительском кресле – на лице Бентли промелькнуло беспокойство. Она протянула руку и повернула его голову к себе, заставляя сосредоточиться. Идти за ней. Его взгляд снова стал потухшим, бессмысленным. Поддаваясь ее прикосновению, он позволил ей себя увести.