Прошел день, за ним другой, затем неделя, и вот она почти превратилась в две.

Папа взял отпуск на работе и день за днем, от рассвета до заката, проводил в поисках Мираэ. Суджин тоже, в те дни, когда ей не приходилось ходить в школу, где она просиживала уроки с отсутствующим видом, глядя в окно, на которое обрушивался дождь, и игнорируя полные боли взгляды Марка. Она уволилась из закусочной, а по выходным вытаскивала себя из кровати, как только слышала шаги внизу. С мутными глазами, уставшая, она садилась в машину следом за отцом, прежде чем он успевал ее прогнать. Он не одобрял ее присутствие, но ничего не мог сделать, и они вместе уезжали в лавандовый рассвет.

Он почти не разговаривал с ней после обряда чеса, но чему удивляться? Она предала его, и теперь он тратил все силы, безмолвно моля мир, который проносился мимо окна машины, чтобы в свете фар снова явился образ его старшей дочери. Его пальцы были добела стиснуты на руле, взгляд прикован к дороге. Иногда они объезжали вокруг дома Силасов – ходили слухи, что там появился призрак; проезжали мимо цветочного киоска, где Мираэ работала, когда была жива, – в мыслях Суджин ее призрак по-прежнему придирчиво сортировал букеты. В другие дни они ехали к школе, где Мираэ однажды опустилась на колени у шкафчика, прижимая к груди адресованные ей соболезнования.

Но чаще всего, как сейчас, они парковались у туристических троп и спускались по скользкой дорожке вниз, к реке Блэк-Пайн, чтобы прочесывать ее каменистые берега, надеясь, что в сумерках мелькнут длинные черные волосы Мираэ. Они никогда не звали ее по имени. Вместо этого Суджин кричала: «Онни!» – а папа кричал: «Пожалуйста» или «Иди домой», и ветер уносил его слова.

Но сегодня самообладание изменило папе, и Суджин в ужасе услышала, как он назвал свою дочь по имени.

– Мираэ! – крикнул он, и коридор из деревьев, быстрая река, наполненная отражениями тяжелых облаков, словно подхватили этот звук. «Мираэ, – повторило эхо. – Мираэ. Мираэ». – Вернись домой!

– Папа! – прошипела Суджин, соскальзывая по скользкому берегу к нему. – Что ты делаешь?

Он отшатнулся, будто она заслоняла ему путь. Глядя куда-то ей за спину, он снова окликнул старшую дочь. Ее имя, раздробленное эхом, отразилось от склонов, заставив стаю птиц взлететь с ветвей.

– Мираэ! Мираэ Хан!

– Тебя может кто-нибудь услышать, – умоляюще произнесла Суджин. Она не сказала, что Мираэ больше не откликается на это имя. Не сказала, что Мираэ потеряла себя так же, как и она сама.

Он наконец повернулся и посмотрел на нее – медленно, с трудом, словно это было для него невыносимо. Впервые он позволил себе задержать на ней взгляд, и это будто причинило ему физическую боль. Он тут же отвернулся, ссутулившись, желая исчезнуть. Начало моросить, и его светло-серая рубашка от влаги становилась черной.

– Какая разница? – произнес он, такой подавленный, что из его голоса исчезли все эмоции. Она уже слышала этот голос – апатичный, пустой – в те редкие моменты, когда он говорил. Это будило в ней страх. – Здесь никого нет. – Он обвел рукой окружающее пространство, равнодушную реку и беснующиеся на ветру деревья. – Ни жителей города. Ни твоей сестры. Ее нигде нет. Меня никто не услышит.

Его высокий голос испугал ее. Папа сжигал себя. Он почти не спал после чесы и почти ничего не ел. Он заболеет, если так продолжится дальше.

Суджин попыталась взять его за руку, но его пальцы безвольно лежали в ее ладони.

– Пойдем домой, пап. Тебе нужно отдохнуть. Хотя бы немного. Хорошо?

Дождь усилился. Какой переменчивой стала погода в Джейд-Акр. Знак присутствия ее сестры. Ясный день быстро сменился ливнем. Дождь выстукивал стаккато на поверхности реки.

Папа покачал головой и высвободил руку, а затем неловко отступил.

– Остановись! Просто остановись. – Суджин обошла его и широко расставила руки, заслоняя ему путь. Он поморщился, глядя на нее, и его взгляд стал острым, как стрела. Он не может так поступить с ней снова. Снова исчезнуть и устраниться. – Пожалуйста, идем домой. Нам нужно отдохнуть. Нужно переждать непогоду, а потом мы ее найдем. Ладно?

Он некоторое время постоял неподвижно, а потом вспышка молнии вырвала его из оцепенения. Он двинулся вперед, не приняв протянутую ею руку. Суджин пошла следом в молчании прочь от разлившейся реки и нависающей над ней тени железнодорожного моста.

Когда они добрались до дома, оба промокли и дрожали, и у них больше ни на что на осталось сил. Они просто сидели у окон, выходящих на коттедж, смотрели, как дождь колотит по перилам крыльца, и надеялись, что он остановится.

Суджин рискнула взглянуть на отца. Он выглядел хуже, чем во время кремации Мираэ. Щеки ввалились еще сильнее, а бледная кожа под глазами приобрела фиолетовый оттенок. Он апатично смотрел наружу, лицо выглядело расслабленным и бесстрастным, и Суджин поняла, что его лихорадочные поиски были единственным, что удерживало его от полного коллапса, подобного тому, который он пережил после гибели матери. Те несколько долгих месяцев, которые он смотрел в пустоту и ел только то, что Мираэ приносила ему. Нельзя, чтобы он рухнул туда снова. Суджин не справится, если это произойдет.

– Папа, – сказала она, сев рядом. Одну ладонь он прижал к окну, так что на стекле остался призрачный отпечаток. Он не ответил. – Аппа. — Она потянула его за рукав. Он пах сигаретами и ежевикой. В какой-то момент после чесы он снова начал курить, и из-за этого его запах казался незнакомым.

Она собиралась встряхнуть его, но он резко встал, едва не сбив ее с ног. Его взгляд внезапно стал таким безумным, что она посмотрела наружу, ожидая, что увидит Мираэ, стоящую под дождем.

Никого.

– В чем дело? – спросила Суджин, спеша за отцом. Он выбежал из комнаты, схватил с вешалки дождевик и набросил его на плечи. – Куда ты? Там опасно!

– Оставайся тут, – приказал он, и дверь за ним захлопнулась. Она потрясенно наблюдала, как фары его машины включились, а затем описали дугу и скрылись вдалеке.

Только через час его машина вынырнула из мутного мрака, и к этому моменту она была уже на полпути к приступу паники.

Папа с трудом вытащил из багажника что-то с себя ростом. Сквозь потоки дождя Суджин с трудом могла что-то разглядеть, но ее сердце забилось так, что она едва не задохнулась, когда увидела, как он тянет тяжелый сверток по земле. Мираэ. Она побежала к двери, распахнула ее и выкрикнула имя сестры; ветер подхватил его.

Папа добрался до крыльца, с кряхтением втащив свою ношу по ступенькам. Только тогда она поняла, что это не тело.

А тощая, потрепанная погодой сосенка, промокшая насквозь и лишенная части иголок. Не объясняя, где он ее взял, папа подтащил сосну к камину. Она походила на мокрую собаку.

– Папа, что ты делаешь? – прошептала Суджин.

Он сбросил куртку, на которой блестели капли дождя, а потом побежал в подвал. Суджин стояла, словно приросла к месту, слушая, как он протопал вниз по лестнице, а через некоторое время поднялся наверх. Он держал в руках коробку с надписью «РОЖДЕСТВО». Он бросил ее на пол рядом с деревом. Суджин услышала, как разбились несколько хрупких украшений. Не обращая на это внимания, отец распахнул коробку, вытащил красную подставку и водрузил на нее сосну. Затем из коробки появилась мишура. Рубиново-красная, золотая, серебряная. Потом отец вывалил на пол украшения. Гирлянды. Звезду на светодиодах с севшими батарейками.

Словно одержимый, он принялся украшать гостиную.

Несколько секунд Суджин наблюдала, как он развешивал гирлянды и рождественские носки на камине. Когда же он обратил свою лихорадочную энергию на дерево, она присоединилась к нему. Они обмотали сосну трехцветной мишурой и гирляндами. Многие украшения разбились, но пластиковые уцелели: леденцы в виде трости и гномы, присыпанные искусственным снегом, ангелочки, у которых не хватало одного или обоих крыльев. Они украсили каждый дюйм хилого деревца, пока оно не стало выглядеть почти нелепо, и наконец, когда закончили, отец потянулся к выключателю. Гирлянды вспыхнули ослепительно-зеленым, и Суджин знала, что он сменится красным, затем белым, затем золотым, и снова повторит этот цикл, с пульсирующими ритмичными интервалами. Отец отступил на шаг – его грудь резко поднималась и опускалась – и посмотрел на дверь.

– Пожалуйста, – прошептал он еле слышно. Гирлянды подсвечивали его плечи болезненными отсветами, словно радиевым свечением. Его руки сжались в кулаки, задрожали. Кого он умолял? Суджин слышала только, как они оба неровно дышат, как дождь наконец затихает. Затем, словно что-то услышав, он неуверенно побрел к двери. Сделал шаг вперед. Еще один. И опустился на колени, словно невидимый груз лег ему на спину. Медленно и напряженно.

– Папа! – вскрикнула Суджин, когда он рухнул на пол, уткнувшись лицом в ладони. Он тяжело раскачивался взад и вперед, стоя на коленях, испуская нечленораздельные звуки, пока не сорвался голос. Его плечи беззвучно тряслись. Впервые после чесы он плакал и не мог остановиться, эти эмоции казались настолько личными, что первым побуждением Суджин было содрогнуться, отвести глаза.

Суджин опустилась на колени, положила ладонь на пол рядом с его рукой. Она не имела права к нему прикасаться. Она соврала. Сделала только хуже. И все же он наклонился к ней. Она обняла его, и они плакали вместе, а потом ничего не осталось, кроме них, опустошенных и онемевших, в милосердном свете рождественских огней. Очень нескоро они смогли нарушить молчание.

– Мираэ любила Рождество. Все, что с ним связано, – произнес он, когда они наконец выпустили друг друга из объятий. Он перестал плакать, но глаза у него были влажные. Гирлянды отражались в них, словно мерцающие золотистые созвездия. – Рождественские песни. Еду. Но особенно елку. Господи, помнишь, как каждый год в первую ночь, когда мы ее ставили, она притаскивала спальный мешок, чтобы лечь под ней и уснуть, глядя на гирлянды?

– Помню, – сказала Суджин. Хотя она сама перестала делать так, когда ей исполнилось десять, Мираэ ложилась спать под елкой каждое Рождество – даже в самое последнее. Суджин хорошо это помнила: ее сестра укладывается под елкой, ее силуэт подсвечен золотом, волосы разметались по ковру, и она смотрит на мерцающие огни, которые для нее, наверное, выглядели как галактика, искрящаяся звездами. И так Рождество за Рождеством, пока Мираэ становилась все старше. До прошлого праздника, когда елка, которую они с отцом нарядили без особого желания, мерцала огнями в одиночестве, и никто не ночевал в ее сиянии.

– Думаю, еще слишком рано, – сказал папа. – Но ей все это так нравилось. Я решил, это может притянуть ее обратно, если я… – Его глаза наполнились слезами. Он протянул руку, подергав сосну за ветку. – Не знаю, почему мне показалось, что это сработает. – Ветка спружинила, и украшение соскользнуло с нее. Он покатал синий шар ногой, пока тот не треснул. – Я дурак.

– Вовсе нет, – возразила Суджин. Она слишком хорошо знала, как далеко человек может зайти, пытаясь избежать боль потери. Отец всего лишь украсил дом. Она разрушала жизни.

– И мама, и твоя сестра надо мной посмеялись бы.

Он оперся подбородком о колени, глядя на светящуюся сосну. Его глаза опустели. Что-то в этом стеклянном взгляде ее тревожило. Он отстранялся от нее.

– Не делай так, – сказала она, ухватив его за рукав.

Отец наконец посмотрел на нее.

«Не уходи в себя», — подумала она, а вслух сказала:

– Не отталкивай меня из-за того, что злишься.

– Я не отталкиваю тебя. Просто больно говорить. Все кажется невыносимым.

– Тогда давай говорить не о настоящем. Давай говорить о прошлом.

– А что с ним?

– Ну… – Суджин посмотрела на гирлянду. Теперь, когда она об этом задумалась, то увидела, что она столько всего не знает об отце. Он редко говорил о себе, если не спросить, а Суджин редко спрашивала.

– Расскажи о вас с мамой, – сказала она.

– А что о нас?

– Ну…

Они обе, Мираэ и мама, отлично умели беседовать. Неудивительно, что Суджин и отец быстро отдалились друг от друга после того, как их не стало. Суджин вспомнила свою ссору с Марком в полях.

– Какими вы были, когда впервые встретились? Вы с мамой много спорили поначалу? – Она не помнила крупных ссор между ними, только мелкие стычки – вроде выяснения того, кто будет готовить обед или в какой цвет перекрасить столовую; мама всегда побеждала.

Отец глухо откашлялся, словно заводя двигатель перед разговором. Суджин знала, что ему это дается непросто – говорить о маме. То, что это его болезнь заставила ее поехать за лекарствами во время сильного дождя, оставило чувство вины, которое не отпускало его в хорошие дни и раздавливало в плохие.

– Определенно ссорились, – наконец сказал он, и, к облегчению Суджин, неуверенная улыбка осветила его лицо. – Ты же нас знаешь. Оба упрямые, как ослы. А мама иногда бывала такой темпераментной. Но мы никогда не ссорились надолго. Как бы она ни злилась, она находила во всем юмор. Она нас веселила.

Суджин такой и помнила маму: ее настроение легко менялось, но эти перемены всегда сдерживались чувством юмора и светлой улыбкой. Так она и заслужила свое прозвище – Санни, солнечная. Близкая замена для ее корейского имени, Санйонг, которое никто не утруждал себя произносить правильно.

– Ах, но я помню одну ссору, которая все длилась и длилась. Это еще до того, как родились вы обе.

– В чем было дело?

– В этом доме, – ответил он, постукивая костяшками по деревянному полу. Суджин осмотрелась: это был единственный дом, который она когда-либо знала, простой камин, альковы для чтения, белые полукруглые окна, которые летом впускали в дом солнечный свет.

– А что с ним?

– Я ее не предупредил, – сказал он. – Мы жили в городской квартире после того, как закончили учиться, и работали так много, что, когда добирались домой, были слишком уставшими, чтобы чем-либо заниматься. Это все равно была хорошая жизнь, но мы с мамой мечтали переехать в какое-нибудь красивое и просторное место, прежде чем создавать семью. Это были мечты. Что, если? Куда бы ты поехала, если бы только могла?

– И вот вы это сделали, – заключила Суджин, когда папа замолчал, погрузившись в размышления. Его взгляд снова метнулся к ней, будто он вспомнил о ее присутствии.

– Да, – сказал он. – И тогда мы это сделали. Однажды мама вернулась с работы, возмущенная каким-то неблаговидным поступком начальства. В отделе кадров к ней не прислушались, так что она взяла и уволилась. Я помню, как думал: если и есть момент, когда мы можем воплотить в жизнь нашу мечту о переезде, то это сегодня. Я получил крупную сумму денег по завещанию дедушки. И думал, что никогда не позволю ей снова оказаться в среде, которая заставляет ее чувствовать себя ничтожеством. – Так что я призвал на помощь твоего дядю, и мы стали искать дешевый дом. И нашли этот. – Он снова постучал по полу. – Никто здесь не жил многие десятилетия. Нужно было все ремонтировать. Тут было полно крысиного помета, сухой гнили, стены затянуты лозой со всех сторон. Но я знал, что мы с твоим дядей сможем превратить его в нечто особенное. И когда я представил твоей маме этот сюрприз, дом был прекрасен.

Это звучало как история человека романтичного и импульсивного – качества, которые ей бы и в голову не пришло ему приписывать. Она представила отца молодым, когда он был так влюблен в жену и восхищался ею, что был способен на самые радикальные поступки – например, купить дом и его отремонтировать. Легко забыть, что когда-то ее родители жили полной, независимой жизнью – еще до нее. Она представила, как он, совсем юнец, гордо стоит перед распадающейся оболочкой того, что в конце концов станет их домом. Смотрит на него с горящими глазами, не зная, какое недоброе будущее ему здесь уготовано.

– Не понимаю, о чем было ссориться, – сказала Суджин.

– Я тоже тогда не понимал. Но теперь понимаю. Я заставил твою маму оставить все, что было ей знакомо. Мы ведь только говорили, мечтали открыть гостиницу в месте, где наши дети смогут играть на берегу реки. Казалось, она была в восторге – пока я не показал ей фото дома и не сообщил, что он в Джейд-Акр. Я думал, она будет в восхищении. В детстве это было любимое место, куда ее семья ездила в отпуск, понимаешь? Она рассказывала мне о туманных лесах. О том, как папа нырял за морскими ушками, а потом они вскрывали их раковины и ели моллюсков сырыми, глядя на заходящее солнце. Но она не обрадовалась. Она разозлилась, и я ответил ей тем же. – Он вздохнул. – Я был эгоистичен. Говорил, что все это ради нее, но, может быть, все это было скорее ради меня.

– Но она поехала с тобой. Ей здесь понравилось, – сказала Суджин. Она знала, что маме нравился этот дом, да и город тоже. Она хранила столько воспоминаний о том, как они всей семьей устраивали пикники на заливе, наблюдая, как туристы поднимают бенгальские огни к ночному небу, усыпанному такими яркими звездами, что огни терялись на их фоне. Мама смеялась, сидя на крыльце с мамой Марка, пока дети играли в лесу неподалеку. Да, Суджин не сомневалась, что мама была здесь счастлива.

Папа кивнул, но его лицо оставалось задумчивым.

– Я убедил себя, что это так. Но под конец, примерно за год до аварии, она стала предлагать, чтобы мы продали дом и уехали. Я каждый раз отговаривал ее. – Он нервно провел рукой по волосам. – Потери порождают лавину предположений. Я постоянно думаю… Что, если бы она не поехала в магазин тем вечером? Что, если бы много лет назад я не настоял, чтобы мы переехали сюда, и мы остались в квартире в Сан-Франциско? Или если бы уехали из Джейд-Акр, когда мама первый раз это предложила… может, они обе до сих пор были бы с нами?

– Какой смысл в этих мыслях? – спросила Суджин. Она понимала, что такие размышления бесполезны, потому что сама становилась их жертвой. Эта дорога никуда не вела – только к боли. – Может случиться что угодно, когда угодно. Невозможно учесть все варианты.

Но отца это не убедило. Он печально улыбнулся, наклонился к ней и провел большим пальцем по ее щеке.

– И вот еще что. Что, если бы я был более хорошим, более надежным отцом – может, ты бы не почувствовала себя настолько одиноко, что решила вернуть сестру?

Он отстранился, свет гирлянды переключился с ровного золотого сияния на бегающие зеленые огни, которые отбрасывали странные отсветы на его лицо.

– Я никогда не отталкивал тебя из-за того, что злился на тебя, Суджин. Я настолько злился на себя, что едва мог на кого-то смотреть. Я подвел вас, и из-за этого тебе пришлось сделать то, что ты сделала, а потом скрывать последствия. Из-за меня тебе пришлось лгать, и я прошу прощения.

Она открыла рот, чтобы его перебить, но он остановил ее.

– Нет. Дай мне договорить, – сказал он, подтянув колени к груди. Гирлянды загорелись гранатовым, а потом переключились на серебристо-белый. – Мне всегда было стыдно из-за того, как я отстранился от тебя и Мираэ после смерти вашей мамы. Вы обе были еще детьми и нуждались во мне, но меня не оказалось рядом. Твоей сестре пришлось повзрослеть так быстро, а я так и не извинился за это. Не знаю, почему мне тогда было настолько сложно произнести «простите меня». – Дождь начал стихать. Отец поднял взгляд, слушая его тихое постукивание по крыше. – Понимаешь, после тех месяцев она никогда уже не смотрела на меня по-прежнему. Словно я потерял ее доверие как родитель. Она перестала полагаться на меня. Я всегда думал, что у нас будет время, чтобы все исправить, но она не прожила достаточно долго.

Суджин хотела объяснить, что он неправ, что быть родителем – не значит быть роботом, неуязвимым перед слабостями и приступами горя, – но у нее не получалось найти слова.

– Тогда я подвел ее. Но я не подведу ее теперь.

– Мы найдем ее. Найдем, – заверила его Суджин, положив свою ладонь поверх его.

– И тогда я сделаю то, что нужно сделать – для нее.

– Что именно, папа?

Долгое молчание сказало все, что он отказывался произносить вслух. Они сидели под сосной, пока дождь не перестал. Потом он решительно положил руку на плечо Суджин, встал и вышел. На этот раз она не отправилась следом за ним. Ей нужно было подумать. Она сидела перед рождественской сосной, которую они украсили в безумной надежде, что Мираэ вернется домой. Папа уехал в ночь, чтобы найти способ упокоить ее сестру, и Суджин в этом виновата. Из-за ее эгоизма перед ним встал ужасный выбор – хотя выбора на самом деле не было.

Суджин наблюдала, как цвета гирлянды сменяют друг друга, отражаясь на стене. К моменту, когда они снова ровно загорелись золотым, она приняла решение.