Суджин сидела на полу спальни, глядя, как вода капает с потолка. Плесень взбиралась по сырым стенам зловонными темными нитями. Светлые цвета посерели за несколько месяцев сырости; обои отходили по краям, как сходящая кожа. Книги на полках раздулись. Со всех поверхностей свисали черные волосы.

Она не понимала, реально ли все это. Наверное, нет, потому что отец ни словом не упомянул об этих разрушениях. И, если она закрывала глаза на некоторое время, открыв их, видела комнату прежней: светлой и уютной, с поцарапанными вельветовыми обоями – кремовыми, с дамасскими узорами. Но картина искажалась, и она снова видела комнату, разрушенную водой.

Суджин представляла, будто они с отцом ужинают в тонущем кукольном доме, не осознавая, как вода капает с люстры в их пиалы; она представляла, как две сестры изображают нормальную жизнь, пока дождь собирается на полу, просачиваясь между потолочных балок. Суджин не доверяла своим глазам.

Но она знала точно: сестра исчезла, а крыса мертва. Отец заметил странные синяки Суджин, капли пота у нее на лбу и велел ей отдыхать дома. Он даже забрал у нее ключи от машины на всякий случай и теперь ездил по Джейд-Акр, разыскивая свою старшую дочь в омытом рассветом городе. Суджин чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо.

И все же она заставила себя, насколько это было возможно, оттереть от стен темные отпечатки ладоней сестры. Клочки меха и засохшей шкурки отошли, но коричневые пятна глубоко въелись в бумагу. Суджин ощущала себя заторможенной, бестелесной, будто в кошмарном сне. Невозможно, чтобы сестра так обошлась с Милкис. И все же…

Суджин подошла к прикроватному столику. Еще раньше она завернула тело Милкис в тряпку и положила его в обувную коробку. Теперь она приподняла крышку. Ткань пропиталась серой жидкостью. Кончик хвоста выглядывал из тугого свертка.

Запах ошеломил ее. Кислый, гнилостный. Ее замутило, запах обжигал глаза. Было невыносимо думать, что Милкис перерождалась столько раз, а в итоге умерла от рук той, кто ее так любила. От рук той, кто потерялась в городе, способная на невозможную жестокость.

«Она сделала это, — Суджин не могла отвязаться от этой мысли. Она прижала ладони к ушам, словно не хотела ничего слышать. Сердце наказывало ее, пульс становился неровным и быстрым. Паника. Она все утро плавала в этом состоянии потрясения, будто в другом мире, но теперь масштаб произошедшего снова обрушился на нее. – Мираэ убила крысу. Она убила Милкис, она убила Силасов». Она помыслить не могла, почему сестра пошла на такое, но понимала, что это так.

У Суджин вырвался всхлип. В каком-то смысле она знала это с самого начала, хотя делала все, что могла, чтобы игнорировать правду. Но даже ее способность к самообману имела свои пределы. Что-то на краю ее сознания дало трещину.

«Я должна ее вернуть». Эта мысль пришла внезапно. Суджин охватила внезапная уверенность, что если она сможет исправить последствия этой жестокости, то отменит и саму жестокость. Что руки ее сестры снова станут чистыми. Руки хорошей девочки, какой она всегда была.

Суджин могла повернуть время вспять. Она всегда это умела – поворачивать время назад.

Словно одержимая, она шагнула к столу, порылась в ящиках и нашла скальпель. Тот, который использовала, чтобы отрезать хвост Милкис. Она могла сделать это снова.

После всего, что случилось, отец не захотел бы, чтобы она снова воскресила крысу. Но эта мысль не покидала ее. Воспоминания о том, как Милкис выбирает грязь из шерсти каждый раз, когда Суджин вытаскивает ее из земли, как крыса сидит у нее на плече, ожидая, пока обновят подстилку из кедровых опилок на дне клетки.

Суджин занесла лезвие над хвостом. Руки дрожали, от усталости или от ужаса, она не знала. Она разрезала кожу, затем сухожилия. Скальпель впился в плоть, но крови не было – ее почти не осталось. И запах. Водянисто-кислый. Суджин наклонилась вперед, опуская нож, пока он не встретил сопротивление. Кость. Если она наляжет всем весом, послышится слабый хруст, и дело будет сделано.

Голова, как всегда, закружилась от дурноты, но было и что-то еще. Сомнения, которые казались совершенно новыми. Суджин сглотнула и налегла всем весом. Нож с хрустом рассек кость.

«В последний раз и больше никогда», — пообещала себе Суджин. Она вернет Милкис к жизни в последний раз – к жизни, состоящей из раскачивания в гамаке, поедания хлебных корочек, поцелуев между ушек. Затем, когда крыса умрет, это будет по-настоящему. Суджин сожжет ее тело, чтобы ничего не осталось – с любовью попрощается с Милкис.

Папа запретил ей выходить из дома, но он не знает ее достаточно хорошо, если думает, что ее обещания вообще что-то значат. Суджин взяла обувную коробку и направилась к двери.

Это было первое ясное утро за долгое время. Безоблачное, с небом цвета оранжевого шербета. Птицы ныряли среди ветвей, устремляясь к своим гнездам, неся в клювиках ягоды боярышника. Сумеречные создания спешили к норкам, проведя рассветные часы в поисках пищи. Кому не захочется вернуться к жизни, чтобы снова пережить подобный день? Кому?

Она не позволила себе ответить. Обнимая обувную коробку, она прошла по подъездной дороге и продолжила идти, а ее сознание заполняла белая пустота. Гравий разлетался под ногами, и она разрешила телу вести ее.

* * *

Марк разглядывал сад, когда Суджин поднялась на холм, где находилось похоронное бюро. Хотя утро было сухим, растения поникли. Недели непрерывного дождя сделали свое дело. Корни поддались гнили – и разноцветные клумбы были полны цветов, обвисших под натиском влаги. Марку предстояло спасти то, что он сможет, выкопать остальное и начать заново.

Он как раз вытащил первую далию, когда увидел ее. Знакомая картина: Суджин с обувной коробкой. Руки замотаны бинтами – обожгла, когда сунула их в огонь. Чеса была только вчера, но казалось, словно с тех пор прошли месяцы. Вчера вечером мама заставила их бросить соль через плечо, прежде чем войти в дом. А наутро, при первых лучах солнца, родители поспешили в церковь – чтобы молитвами отогнать призраков.

Господи, его даже отчитали за то, что он несколько месяцев скрывал все это. А потом родители заявили: «Мы знаем, что ты беспокоишься за Суджин, но если она каким-то образом связана с появлением призрака, держись от нее подальше. Это слишком опасно, что бы ты ни чувствовал. Тебе нельзя больше с ней видеться». Но как он мог отвернуться от нее после всего, через что они прошли? После стольких лет сожалений о том, что их детская дружба закончилась?

Он стянул садовые перчатки и подбежал к ней, рассчитывая встретить ее посреди поля, и с легким удивлением обнаружил, что оказался не таким быстрым. Увидев ее, он испытал облегчение. Он был рад, несмотря ни на что. Суджин в последнее время занимала все его мысли. Его чувства разрастались, распускаясь непокорными цветами.

«Я хочу рассказать тебе, как себя чувствую, — подумал он, протягивая ей руку. – Однажды я хочу рассказать тебе все».

Только подойдя достаточно близко, чтобы к ней прикоснуться, Марк заметил выражение ее лица. Он остановился, проскользив по земле, ощущая, как исчезает чувство восторга от встречи.

– Что не так? – спросил он, хотя вопрос тут же показался ему глупым. Все. Все не так.

– Мне не следует здесь находиться, – произнесла она. – Твои родители, конечно, не хотят, чтобы я сюда приходила. – Она выглядела нездоровой. Лицо бледное и осунувшееся. На обувной коробке виднелось темное пятно.

– Ничего. Их здесь нет. Я рад, что ты пришла. – Он показал на коробку. – Что в ней?

Она открыла и показала. Сначала он подумал, что это селезенка – какой-то раздувшийся человеческий орган, посеревший от времени. Потом он увидел хвост, открытые красные глазки, маленькие желтые зубки, обнаженные, словно крыса яростно стиснула их.

– Господи. Что случилось? – выдохнул он.

Она покачала головой, не желая рассказывать. Он вспомнил, как несколько месяцев назад Суджин пришла к нему с такой же коробкой, попросив помочь, и это толкнуло их друг к другу. Тогда Милкис выглядела так, будто спала, нежно уложенная в салфетки. А теперь…

Ее вид напомнил ему о еноте, которого они с Джей однажды нашли выброшенным на берег реки. Он долго пролежал в воде и выглядел как растаявший воск, большая часть меха и шкуры сошла, он выглядел склизким, и его объели рыбы. Казалось слишком жестоким оставлять его гнить на жаре. Марк палкой столкнул его обратно в воду, и они наблюдали, как его тело погружается в течение, быстро исчезая из виду.

Вода. Течение.

Говорят, что единственный способ избавиться от преследования водного духа, – спасти его, – сказала ему мама однажды после того, как Клэр и Джо Силас нашли мертвыми.

У него упало сердце. «Мираэ», — подумал он, но не рискнул произнести это вслух. Не сейчас, когда Суджин выглядела такой уязвимой. Он закрыл крышку и забрал у нее коробку.

– Идем со мной, – позвал он, осторожно взяв ее за пострадавшую ладонь. Возможно, потрясение притупило ее чувства, и Суджин позволила ему вести себя; взгляд у нее был остекленевший.

Небо наконец начал заливать ранний абрикосовый свет. День обещал быть ясным. По всему городу жители будут открывать окна, чтобы впустить в дом первый за многие недели день без дождя. Какое великолепное утро! Недавние похороны двух жителей города будут забыты, зазвучит смех. Появится мягкое мороженое. Галечные пляжи заполнятся семьями, которые расставят разноцветные тенты и начнут играть в догонялки вокруг оставленных приливом прудиков – сияюще живые, пусть даже на мгновение.

Марку казалось, что его отделяют от всего этого миллионы миль. Он провел Суджин в помещение для кремации. Он мысленно произнес тихие слова прощания и подготовился поднять крысу в коробке со всем ее содержимым на конвейер, который унесет ее в печь. Но Суджин остановила его, положив руку на плечо.

– Марк, погоди, – сказала она, выставив вперед ладонь. Запястье, словно черная лента, опоясывал синяк. При виде его Марка пронзило беспокойство, которое, вероятно, отразилось на его лице. Суджин быстро поправила рукав свитера, спрятав синяк.

Он помолчал, держа коробку на весу.

– Хвост, – произнесла Суджин. – Мне нужен хвост, чтобы вернуть ее.

Марк посмотрел на нее. Ее рука выжидательно зависла в воздухе, ожидая получить кусочек кости, который нужно будет вернуть земле. У него вырвался короткий возглас недоверия. Он не хотел показывать виду, но ощутил, что на его лице отразилось чувство дискомфорта.

– Ты серьезно? – тихо спросил он. Он не мог представить, что она сейчас чувствует, но все это казалось ему неправильным. – Не думаю, что это хорошая идея, Су.

– Но мне это нужно. Нечестно, если ее последняя жизнь окончится так, – объяснила она, подойдя ближе к нему. – Только один раз, Марк. Я дам ей последнюю хорошую жизнь, а потом ты сможешь забрать ее по-настоящему. Ладно?

Отчаяние, сквозящее в ее голосе, ранило его. Он отошел на шаг и поднял крышку коробки. Мощный запах гнили разлился в воздухе, когда он пальцем сдвинул в сторону ткань, ища отрезанный хвост, и коснулся тельца крысы. Милкис лежала внутри, искореженная, зловонная, ее пасть была раскрыта в оборвавшемся крике. Он видел немало мертвых животных, но такого – никогда. Кто имеет право решать, что крыса хочет пережить еще одну жизнь? Возрождение без права выбора. Разве это хорошо?

Он закрыл коробку.

– Суджин, – сказал он. – Я не могу.

Ее лицо помрачнело. Для Марка было невыносимо думать, что это из-за него ее лицо становилось таким. Они постояли в тишине, а потом она наконец заговорила.

– Почему нет? – Суджин пыталась говорить спокойно, но ее голос все равно дрожал. Нет, дрожал не только голос. Дрожало все ее тело. Руки, сжатые в кулаки, слегка вибрировали, хотя она прижимала их к бокам, как человек, который пытается очнуться от кошмара. Что она увидела, если тело наказывает ее таким образом?

Марк хотел положить коробку и обнять ее, но не стал. Если он не настоит на своем, если она будет упорствовать, он может уступить. Но в этом он не мог ей уступить.

– Просто не могу. Если хочешь вернуть Милкис, найди другой способ избавиться от тела. Прости. Это неправильно.

– Неправильно? – медленно выдохнула она, стиснув зубы, словно пытаясь сдержать гнев. Она проиграла. Потерпела поражение. Она толкнула его в грудь. – Кто ты такой, чтобы говорить мне, что правильно, а что нет? — Ее голос был достаточно громким, чтобы разлететься по всему помещению. – Милкис моя, Марк. Это моя крыса! – В ее глазах загорелся гнев. Так лучше. Ее гнев он мог вынести, но не ее горе.

– И это дает право делать все, что ты хочешь? – спросил он, повысив голос. – Она не была продолжением тебя, Суджин. У нее была отдельная жизнь, и она заслуживает упокоиться, как выбрала сама. Посмотри. – Он снял крышку с коробки и отодвинул ткань, в которую была завернута крыса. Выглядело ужасно. Мордочка Милкис превратилась в маску чистой боли, глаза разложились так, что распались, будто перезревшие зернышки граната. Марк хотел одного – достойно проститься с этой крысой, кремировав ее. – Посмотри на нее и скажи, что она не заслуживает упокоиться сейчас.

Он сунул коробку обратно Суджин. Она взяла ее, но выглядела по-прежнему рассерженной. Механизмы печи грохотали, но тишина, которая окутала их, заглушала даже этот шум. Когда Суджин наконец собралась с силами, чтобы посмотреть, по-настоящему посмотреть на свою крысу, Марк увидел, как на ее лице сменилось несколько эмоций. Сначала ужас, затем растерянность, гнев, горечь. Она сделает это, подумал он. Она уйдет, уничтожит тело и закопает кость. Бесконечный цикл. Ее желание заставляет этого зверька умирать снова и снова.

Но вместо этого она сунула коробку в руки Марку. Он видел, как она расстроена, как краска заливает ее щеки. Но теперь она была ближе к отчаянию, чем к ярости.

– Ладно, – выдохнула Суджин. – Ладно. Просто сделай это. – И она опустилась на бетонный пол, обмякнув, и скрестила руки на животе, словно защищаясь от чего-то.

Марк поставил коробку на конвейер и нажал кнопку, которая открывала металлическую дверцу. Крошечный крысиный гроб двинулся в ревущее жаром жерло печи. На Марка обрушились воспоминания, одно за другим. Как крыса вылизывалась по-кошачьи, сидя на кровати Суджин, или как громко выпрашивала лакомства. Он вспоминал, пока дверь печи не закрылась, наконец забирая крысу из этого мира.

Марк скорее видел, чем слышал, как всхлипывает Суджин. Ее плечи дрожали, и она раскачивалась в отчаянной попытке успокоить себя.

Он опустился на колени рядом с ней и отвел ее руки в стороны. Он думал, она попытается оттолкнуть его или отвернуться, но она не стала. Она позволила ему обхватить ее, плача, и так они ждали, пока проживший много жизней зверек не превратился в пепел.

Суджин сказала что-то, чего Марк не смог расслышать за гулом печи. Он посмотрел на ее лицо, подсвеченное мерцающими огнями. Она больше не плакала, но на щеках блестели мокрые полосы. Он не слышал, но попытался прочесть по губам и различил только одно слово: «Проклята».

Печь постепенно стихла; зверек был таким маленьким, что исчез через двадцать минут.

– Ты не проклята, – возразил он, когда помещение наконец погрузилось в тишину. Но он расслышал неправильно. Она покачала головой.

– Нет, я – проклятье, – убежденно произнесла Суджин, теребя в пальцах перепачканные бинты, пока они не распустились. Обожженная кожа под ними влажно блестела и уже начала покрываться волдырями. – Мой отец. Моя сестра. Даже моя крыса. Любить меня – это проклятье.

Марк знал, что это не так, но отрицать то, в чем она себя убедила, было бесполезно. Он знал, как непреклонна она в своем горе. Когда Суджин в отчаянии, это чувство охватывает всю ее. Вот каково ее отчаяние: плечи ссутулены, словно она старается казаться меньше. Он видел, как близка она к тому, чтобы сдаться. Казалось, не существовало правильных слов, так что он сказал единственное, что пришло в голову:

– Отстой.

Суджин застыла, словно застигнутая врасплох тем, насколько сильно слова «отстой» не хватало, чтобы описать их ситуацию. У нее вырвался удивленный возглас вроде «ох», а потом неловкий смешок. Напряжение, которое копилось между ними, разрядилось. Вскоре они уже согнулись в неловком приступе смеха. Они рухнули друг на друга, позволяя себе на время забыть обо всем. Когда они наконец пришли в себя, то задыхались, стоя на коленях, прижавшись лбами друг к другу.

– Давай. Пойдем, – сказал Марк, когда смог перевести дыхание. Он поднялся и вышел в коридор, по пути сняв с крючка ключи от машины.

– Куда? – спросила Суджин. Она оглянулась на печку, где дымились останки существа, которое было рядом с ней всю жизнь, и отпустила дверь, закрывая крематорий.

Снаружи свежий утренний воздух пах зеленью. Марк подошел к машине и открыл пассажирскую дверь, а потом указал на растерянное лицо Суджин.

– Слушай. Ты в шоке. Я в шоке. Наши семьи с ума сходят. Полный отстой, и я дышать не могу. – Он говорил правду. В этом городе, в этом залитом водой аквариуме действительно стало трудно дышать. – Так что давай выберемся куда-нибудь на минутку. Только ты и я. Пожалуйста?

Суджин разглядывала свои ботинки. Между ними сквозь трещину в бетоне пробивалась травинка.

– Папа велел мне не выходить из дома. И я вообще не должна быть здесь.

Марк обмяк.

– Тогда я отвезу тебя назад, – предложил он. Но она протолкнулась мимо него и забралась в машину, в ее движениях проступила какая-то непокорность.

– Но я уже здесь, так что какая разница. – Суджин захлопнула дверь.

Радостный, Марк забрался на водительское место, включил зажигание и посмотрел на нее. Заурчал двигатель.

«Определенно, я мог бы в тебя влюбиться, — подумал он, когда они обменялись болезненными робкими улыбками. – Однажды я тебе расскажу».

— Готова? – спросил он.

– Ага.

Машина отъехала от выбрасывающего в утреннее небо дым крематория, проехала мимо могил питомцев, куда семьи приходили, чтобы положить на могильные камни теннисные мячики и игрушки, и покатила к границе города и дальше.