Проснувшись, она вспомнила голод, вспомнила зов трапезы чеса, который влек ее домой. Еда предназначалась ей, на столе поставили талисман с ее именем. Церемония предлагала: «Прими пищу с нами». Она знала, что этого делать не следует, но, когда зажгли благовония, она не смогла противостоять зову. Она пошла туда. И ела, а потом, с руками, липкими от грушевого сока, вернулась в коттедж, никем не замеченная.

Вдруг синий огнь начал лизать края ее платья, зажег волосы, и они обугленными космами осыпались с головы.

Когда отец и сестра нашли ее, им просто повезло, что у нее осталось достаточно сил, чтобы умолять погрузить ее в воду, которая, как она знала, снова исцелит ее тело.

Дома папа уложил Мираэ в кровать и поцеловал ее новые веки, виски, кончик носа. Он разгладил волосы на ее мокром лбу, прошептал ей нежно на корейском: «Я люблю тебя. Прости. Я люблю тебя». Потом он быстро спустился, волоча за собой Суджин. Теперь она слышала их – вода, которая шумела в трубах старого дома, усиливала их голоса и приносила к ней. Он кричал, но не плакал. Она чувствовала напряжение, с которым кровь струилась по его артериям. Его сердце напряженно трудилось, заполненные водой желудочки не могли вместить его ярость.

Это становилось слишком – все, что обрушивалось на ее чувства. Она отчетливо осознавала каждую каплю дождя, которая падала на черепицу, каждую каплю крови, которая струилась в бренных телах ее близких. Она больше всего хотела завершить то, что начала, а потом скользнуть под поверхность реки, где все будет идеально тихим, где она не сможет отделить свое тело от течения.

Только через несколько часов отец закончил кричать на ее сестру, и когда Суджин вернулась в спальню, она всхлипывала от усталости больше, чем от горя. Ища поддержки, она забралась не в свою кровать, а к ней.

– Как тебя зовут? – спросила Суджин в темноту.

Она подумала, а потом повернулась к сестре.

– Я не помню.

Суджин вложила что-то ей в руку. Кусочек бумаги, сложенный вчетверо. Она открыла его и увидела слово «будущее», написанное неаккуратными корейскими буквами. Она не сразу вспомнила, что означает это слово. Последняя бумага с ее именем исчезла где-то между горящим коттеджем и рекой. Она сунула новую в карман, хотя не знала, имеет ли это теперь какое-то значение.

Суджин рассеянно улыбнулась и внезапно уснула мертвым сном. Была, и вот ее уже здесь нет.

– Су, – окликнула она, толкнув сестру. Суджин даже не застонала. Мираэ слышала, как кровь течет по ее венам, как та сдавленно дышит. Она села, тряхнула сестру сильнее. – Эй. Пожалуйста. – Она повернула настольную лампу рядом с кроватью и посмотрела. Волосы прилипли к потному лбу Суджин. Ее грудь поднималась и опускалась, но медленно. Слишком медленно.

Она схватила Суджин за запястье, попыталась приподнять, но заметила пятно на коже. Синяк цвета ягод бузины со злыми желтыми очертаниями. Может, только один? Она расстегнула воротник ее рубашки и увидела края синяка размером с ладонь, который расползался по ключицам и груди. Под светом настольной лампы он казался подвижным, как амеба.

– Ох, Суджин… – выдохнула она.

Разве мама не предупреждала их об этом – о тех девушках, которые призывали к жизни погибших людей, а потом сами погибали? Почему же они должны этого избежать? Она в одно мгновение поняла, что нужно уходить.

Когда она встала, все плыло перед глазами. Все казалось бесцветным, словно отсыревшая фотография. Милкис в своей клетке увидела, как ее длинная тень медленно поворачивается, и, испуганно пискнув, забилась в гамак. Последнее время крыса часто там пряталась – пряталась от нее. Обычно Мираэ не обращала на нее внимания. Но сегодня ее охватила мрачная решимость. Если она оставит крысу, Суджин будет оживлять ее снова и снова, жадно пытаясь сохранить последнюю реликвию из их счастливого прошлого.

Милкис была хорошей крысой и заслужила право не возвращаться в эту жизнь насильно. Она выпустит ее в лесу, чтобы та смогла прожить последнюю жизнь, никому ничем не обязанная.

– Милкис, идем, – сказала Мираэ и открыла дверцу клетки.

Крыса не шевельнулась, застыв в гамаке. Ее хребет поднимался и опускался, она напряженно дышала.

– Все в порядке, девочка. Идем со мной.

Она осторожно просунула руку под белый живот Милкис и вынула ее из гамака. Когда она вытащила Милкис из клетки, та обмякла. Мираэ поднесла ее к лицу, и глаза крыски безумно заблестели. Они смотрели друг на друга – два мертвых создания, запертые каждый в своей клетке. Потом крыса дернулась в ее руке и укусила между большим и указательным пальцем.

Зубы вонзились глубоко, но крови не было. Вместо этого из раны потекла вода. Потрясенная, Мираэ невольно сжала тельце крысы и увидела, как выпучились ее глаза-клюковки. Она отстраненно понимала, что должна разжать пальцы, что давление может причинить вред крысе, смять ее тонкие ребра. Но горькая злость угнездилась в ее голове. Она пыталась спасти Милкис, а та укусила ее. А ведь если кто-то и мог ее понять, так это она.

«Отпусти». Эта мысль повторялась снова и снова. «Она умрет – отпусти». Но Мираэ не могла. Ее поглотила жажда насилия, такая сильная, что зрение пошло рябью по краям. Шум воды заполнил ее уши, и в нем слышалась радость. И голод. Больше она не слышала ничего, даже того, как визжала крыса. Она не могла, не могла ее отпустить.

* * *

Следующие мгновения растянулись, будто во сне. Крошечные ребра под ее пальцами дважды хрустнули, неровно дернулось сердце. Она ощутила, как живот крысы поддается, будто пластилиновый. Сильный животный запах заполнил воздух, когда шкурка и белый мех под ее пальцами стали мягче. Начиная ускоренно разлагаться под воздействием воды.

Она уперлась спиной в тумбочку, сбила фотографии и другие вещи, которые лежали там. Ваза с мертвыми розами наклонилась и разбилась. Мираэ не заметила, как стекло впивается в кожу, и, смеясь, шагнула по нему вперед.

В ее сознании мелькали разрозненные воспоминания о том, как крыса радостно бегала кругами в колесе, как она сидела, будто птичка, у нее на плече, когда она мыла посуду. Целая жизнь вместе. Теперь крысиный мех стал склизким. Лишенная шерсти, голова Милкис выглядела маленькой и округлой, словно мокрая дрожащая виноградина. Мираэ неуклюже шагнула вперед, оставляя на стене темные отпечатки рук, и упала на колени у изножья кровати.

Все было кончено. Ее пальцы расслабились. Животное выпало из ее руки, дергаясь в спазмах.

Она в деталях различала мышцы крысы, ее связки и суставы, словно на иллюстрации в учебнике анатомии. Жажда насилия вырвалась наружу, как вода из подземного источника, и ее затрясло. Она не могла сдержаться. Ее рот, застывший в безумной улыбке, медленно изогнулся, когда крыса прекратила дергаться. Только тогда она заметила влагу на щеках, слезы стекали по ее шее.

– Почему ты не захотела просто пойти со мной? – всхлипнула она, глядя туда, где лежала Милкис. Крыса выглядела так, будто несколько недель пробыла в воде, и теперь ее вынесло на берег. – Господи, мне так жаль. – Она подползла к телу. Она любила эту крысу. Любила ее всю жизнь. Мираэ потянулась к сероватой массе, но, помедлив, повернулась к кровати, где Суджин продолжала спать.

– Мне так жаль, – повторила она, на этот раз обращаясь к сестре. Она подошла к ней, смахнула блестящие от пота волосы с ее лба, так, как всегда делала, когда Суджин болела. На лбу сестры остались следы крови и шерсти.

– Уходи, – сказала ей река. Она опустила взгляд на свои руки, запятнанные жестокостью, затем снова на крысу с содранной кожей, которая уже перестала дергаться. Мираэ не могла больше доверять своему телу, своим эмоциям. Она должна закончить то, что начала, и исчезнуть. Исчезнуть в реке и освободить свою семью от этого проклятья – возможно, для нее это станет последним проявлением любви.

Она спустилась по лестнице, пройдя мимо двери отцовской спальни, за которой услышала его монотонный пульс. Он сидел там в абсолютной ошеломляющей тишине. Никем не замеченная, она выскользнула на крыльцо и растворилась в ночи.

* * *

Во сне была тьма и крыса, белая, как луна. Суджин отстраненно осознавала, что крыса принадлежит ей, и все же та казалась незнакомой: более здоровой, чем когда-то при жизни; ее мех, обычно клочковатый, стал роскошным, блестящим, испускающим свет.

– Милкис, – позвала Суджин, и крыса подпрыгнула на несколько футов, а затем оглянулась и принюхалась, словно говоря: «Я жду!»

Она пошла следом, и крыса побежала вперед – белая стрела во мраке. Суджин не знала, как долго шла, прежде чем оказалась у двери. Милкис исчезла. Зачем она здесь? Суджин положила руку на холодный металл дверной ручки, толкнула и вошла.

Свет взорвался, ослепив ее, а когда глаза наконец привыкли, она увидела, что находится дома, но все выглядело странно. Комната, обычно окрашенная в теплые тона, казалась темной и грязной. Суджин провела руками по стенам и поняла, что они отсырели. Обои изуродованы плесенью и гниением. Дверь клетки, стоявшей в углу, распахнута, к стенкам прилипли клочья белого меха, перепачканные клейкой серой жижей. А Милкис нигде не было.

Суджин попыталась отступить. Но дверь исчезла. Край сна удержал ее и толкнул назад. Дом застонал. Хор возбужденных голосов шептал из-за обоев. Они говорили: «Голод». Они говорили: «Смотри». Они говорили: «Дочь, смотри».

В этом гуле проступал звук, который ни с чем не спутаешь: вода, плещущаяся в ванной. Она вышла из спальни, прошла к комнате родителей. Яркий медовый свет просачивался из-за двери; внутри кто-то напевал.

«Слава богу», – подумала она, открывая.

Суджин и Мираэ всегда больше нравилась ванная родителей из-за того, что в ней стояла старинная ванна на ножках в виде звериных лап. Здесь все выглядело как обычно, эдвардианские светильники испускали янтарный свет. На мраморной столешнице рядом с раковиной лежал свеженарезанный эвкалипт. Теплый пар заполнял комнату, приставая к зеркалам. Хотя стекло покрывал конденсат, Суджин различала в глубине движение – безликие фигуры людей. Кто-то плакал за занавеской, натянутой вокруг ванны. Она узнает этот голос где угодно.

– Онни? – позвала она. Плач тут же прекратился. – Онни, это я. – Ответа не последовало. Только ускоренное дыхание человека, который пытается подавить поток эмоций. Суджин отодвинула занавеску.

Мираэ сидела в ванне спиной к ней. Ванну до краев наполняла обжигающе горячая вода, которая приторно пахла лавандой и искусственным подсластителем. Шелковистые волосы расплывались по аметистовой поверхности, заслоняя тело сестры от посторонних глаз.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Суджин. Мираэ не обернулась, только легонько качнулась. Вода плескалась о нее с таким звуком, словно кто-то танцующими шагами прошелся по луже.

– Какой смысл спрашивать, я ведь здесь из-за тебя, сестра. – Каждое ее слово ранило. Никогда Суджин не слышала, чтобы Мираэ разговаривала таким ядовитым тоном, и уж тем более с ней. Но никто не предавал доверие Мираэ так, как Суджин.

– Давай все проясним, – сказала Суджин. – Скажи, как я могу все исправить. – Она обошла ванну, чтобы оказаться лицом к Мираэ, потянулась, чтобы убрать волосы с ее лба, но вместо этого ей пришлось вскинуть ладонь к своему рту, чтобы сдержать крик. Не в силах совладать с собой, она отшатнулась, отступая, пока не уперлась спиной в стену, тяжело дыша.

Кожу сестры покрывало множество бескровных порезов. Словно ее рассекло множество веток, влекомых мощным течением. Глаза превратились в пустые ямы, веки и мягкая плоть были съедены рыбами. Тело раздулось от воды, как у утопленников, которые много времени провели на дне: конечности распухли, превратившись в бесформенные обрубки, живот вздулся. Ниточки вен расползались по коже как прожилки мрамора, оплетая ноги, грудь, лицо.

Желчь обожгла горло Суджин. Это невозможно. Мираэ провела в воде только несколько дней, прежде чем ее нашли. Ее тело пострадало, но не до такой степени. У нее по-прежнему были глаза под опухшими веками. Ее тело не раздулось. Сосудистые прожилки только-только проступили на кончиках пальцев.

Но эта Мираэ была не той, кого вынесло в устье реки год назад. Это была сестра, которую призвали в мир живых, рожденная из кости и грязи, из памяти о том, как тонула. Она так никогда и не вышла из воды.

Мираэ резко поднялась из ванны. Ноги, живот, сырая, посеревшая плоть. Суджин отодвинулась, закрыла глаза и скользнула вдоль стены, пытаясь нашарить руками дверь.

Вода перехлестнулась через край ванны, когда сестра выбралась из нее.

– Почему ты не смотришь на меня? – ядовито спросила Мираэ. У Суджин не нашлось ответа. – Проснись, – сказала сестра. Сон рассыпался на осколки, и стало больно, громко и холодно. Теплый свет родительской спальни распался на куски. – Проснись.

В ушах шумело, Суджин ощутила, как тело постепенно возвращается к ней, ее сознание высвобождается из сна. «Суджин, проснись!» Но сестры нигде не было. Голос принадлежал кому-то еще. Слова звучали глухо, смутно, словно из-под воды. Отец звал ее – и она ответила.