Тела нашли утром. Когда Клэр Силас не привела мужа к врачу и не ответила ни на один звонок, встревоженная подруга зашла к ним домой. Душ в ванной был все еще включен – там Клэр и нашли. Голова и туловище в ванне, ноги снаружи – согнутые в коленях, стоят на коврике. Она ударилась головой достаточно сильно, чтобы появилась гематома. Было ясно, что перед тем, как потерять равновесие и утонуть, она пыталась навести порядок. Рядом с ней лежали тряпка и коробка с содой, пятна крови глубоко въелись в коврик.

Джо Силаса нашли наверху, он сидел, прислонившись к спинке кровати. Позже установили, что обе смерти стали результатом утопления. Легкие жертв были наполнены водой. Никто не понимал, как это возможно.

Подруга Клэр, которая нашла их, позднее будет пересказывать всем желающим, что из гостевой ванной в спальню вели мокрые следы. Домашние растения завяли, потому что их корни сгнили из-за избытка воды. Стены потемнели от сырости. Даже с перил на лестнице сочились капли.

Страшнее всего было смотреть на Силаса. Его глаза приобрели молочный оттенок, на коленях собралось маленькое озерцо, в котором метались черные рыбки, огибая холмы его ног, подпиравших одеяло. Водоросли вскарабкались по щетине, покрывавшей горло. А на груди остался отпечаток крошечной ладони, который припух и быстро разлагался.

В его открытом рту стояла солоноватая вода, темная от тины. В ней рос белый лотос, стебель которого уходил в пищевод. Цветок обновления. Цветок гниения. Его лепестки только начали открываться. Когда бутон раскрылся, там, где должны быть тычинки, оказался безумный синий глаз. И вот это, говорила подруга Клэр, окончательно ее добило. Заставило с криками выбежать из дома и позвать на помощь.

Позже, когда приехали следователи, все выглядело вполне нормально. Следы исчезли. Муж и жена были мертвы, но ничего сверхъестественного не замечалось. Женщина умерла в ванной, мужчина в кровати. Никакой воды в коридоре. Никаких трупных цветов.

Но история, рассказанная той подругой, звучала лучше.

Слухи и суеверные опасения наполнили город. «Вода, — шептали повсюду. – Вода». Все только и говорили что о таинственных несчастьях, постигших семью Силас. Имена мужа и жены называли шепотом за столиками в закусочной, в парикмахерских, в школьных коридорах. Когда новости долетели до Марка Муна – паническое сообщение от Джей со ссылкой на местную газету, – он помогал маме ухаживать за кладбищем.

После дождей букеты, оставленные на могилах питомцев, размягчились и потеряли форму. Обычно Марк мог распознать цветы, когда собирал их, чтобы отнести в компост: хризантема, белая роза, ландыш. Но сегодня, пока они с мамой чистили могильные камни, выпалывали сорняки и выбрасывали завядшие венки, он различал цветы только по их шипам.

Марк зашипел, когда рассек большой палец. Поднеся его к губам, ощутил вкус крови, а потом ничего. Телесные свидетельства так недолговечны. Он вздохнул, бросил розы в компостную кучу и промокнул порез рукавом.

Мама сделала перерыв в работе и тревожно вгляделась в туман. За последний месяц в Джейд-Акр выпало необычно большое количество осадков, даже по осенним стандартам. Сегодня выдался редкий относительно сухой день, и все же никто не заходил. В городе царило мрачное настроение. После необычной смерти Силасов люди были настороже.

– Мам, – окликнул ее Марк, подобрав размокшее свиное ухо – лакомство, лежавшее на надгробии чихуахуа. Оно было скользким, уже начав разлагаться, и пахло уличным туалетом и землей. – Можешь подать мешок?

Она подошла и поставила у его ног наполненный до половины мешок для компоста. Он добавил в него то, что собрал, а затем поднял взгляд на мать. Обычно она не была такой молчаливой, не засматривалась в молочный туман, словно что-то могло явиться оттуда.

– О чем ты думаешь?

– О чем еще я могу думать? – вздохнула она, тяжело присев на могильный камень кошки. – Бедные Силасы, поверить не могу. И эта их подруга. Нужно, чтобы кто-то о ней позаботился. Эти безумные истории, которые она всем рассказывает, сводят с ума… – Она покачала головой. – Напоминает мой родной город.

Мама Марка выросла на отдаленном острове у юго-западного побережья Кореи. Марк не мог вспомнить его название, но оно не раз звучало в маминых историях. До их городка можно было добраться только на пароме или по сухопутному переходу, который появлялся пару раз в год, когда вода отступала. Приземистые разноцветные дома никогда не запирались, собаки породы чиндо, которых никто не привязывал, спали рядом с доками, ожидая, когда им перепадут рыбьи хвосты или внутренности. На рынках под открытым небом пожилые женщины торговались за сушеную рыбу-единорога и крабовый жир в соевом соусе. Весной на бельевых веревках повсюду висели каракатицы, зимой старики выбирались на грязевые отмели с жестяными ведрами, чтобы собрать моллюсков размером с детскую ладошку.

Молодежь сбегала оттуда, оставались только дети и старики. В некоторые года школы закрывались, потому что не было учеников. Жители умирали, и никто не занимал их дома, так что они превращались в остовы: затянутые паутиной, выбеленные соленым прибрежным ветром.

В конце концов это место стало городом призраков.

– Ты думаешь о водном призраке, – сказал Марк. – Эту историю он слышал от мамы много раз; она часто рассказывала ее у костра.

– Нет никакого водного призрака, – отрезала мама.

Насколько Марк помнил, это была история о городке, в котором его мама жила в детстве. Давным-давно девочка, игравшая на пляже, рассказала, что видела в воде белую цаплю. Больше ее никто не видел, но девочка утверждала, что птица была там, что она чистила перья и смотрела печальными черными глазами. Девочка вышла из дома ночью, чтобы снова увидеть птичий наряд из белых перьев, и ее унесло в океан течением.

Хотя жители вывели в море лодки, тралили дно сетями, но ее тело так и не нашли. Был сезон муссонов, и море так яростно бушевало, что оставалось только гадать, как далеко ее могло унести. Жители вернулись к причалу и решили считать девочку погибшей. Ее мать безутешно горевала – она не выходила из дома многие недели, питаясь жидкой похлебкой из минтая, которую люди оставляли у нее под дверью. Когда она наконец вышла, она исхудала так, что от нее остались только кожа да кости, но была исполнена радости; в руках она держала пару дочкиных башмаков. «Куда ты идешь? – спрашивали жители, а женщина отвечала: – Она зовет меня». Она положила башмаки у края воды, пятками в сторону моря, словно дочь могла выйти из океана и вступить в свою старую обувь.

Каждый день, в грозу или в дождь, мать выходила на то же место, ожидая, что увидит дочь, но лишь обнаруживала, что башмаки исчезли. Она приносила новую пару и ставила их так же, пятками к воде, носками в сторону дома.

«Твоей дочери больше нет. Она хотела бы, чтобы ты двигалась дальше», — говорили жители. Но мать стояла на своем: «Я узнаю дочкин голос. Она говорит, что ей одиноко. Я должна показать ей, как вернуться ко мне».

Неделю она повторяла этот ритуал, и вот однажды, ясным утром, рыбак вышел в море на своей лодке и вытащил из воды утопленницу, которая запуталась в его сетях вместе с лучеперыми рыбами. Это была мать, мертвая, на ее лице застыла улыбка, а руки обнимали какую-то органическую массу, настолько разложившуюся и поеденную рыбой, что опознать ее было невозможно. Испуганный рыбак вырвал смрадную гниль из рук женщины и выбросил в море, а затем отвез утопленницу в город.

Мать похоронили вместе с последней парой дочкиных башмаков, и на этом трагическая история закончилась – по крайней мере, так думали жители. Но потом они вытягивали сети, и вся рыба в них была мертва; деревья и виноградники стали вянуть. Мокрые следы появлялись повсюду. Они повторяли путь, которым мать ходила от дома к воде. Жаркий дождь лил потоком, выбивая доски из причала. Дети плакали по ночам, тоскуя о чьем-то одиночестве. Те же дети начали тайком уходить из дома и словно сомнамбулы брели к воде. Двое исчезли, прежде чем люди поняли, что в городе поселился дух.

– Мама, а откуда знали, что это призрак, а не череда несчастных случаев? – спросил Марк.

– Я же сказала, не было никакого призрака, – резко ответила она, но, заметив его серьезное лицо, вздохнула. – В воде было место, которое всегда выглядело черным. Даже в идеально ясные дни, когда море становится синим. Старики говорили, что там обитают духи утонувших матери и дочери. Они говорили, что мать и дочь стали мул гвисин — водными духами – и что их черные волосы постоянно растут, и поэтому водорослей там много.

– В деревне не пробовали провести экзорцизм?

– Господи, нет. Водных духов изгнать нелегко – в особенности женских. В женской энергии есть что-то сродное воде. Некоторые говорят, единственный способ избавиться от водного духа – спасти его. В городе провели ритуал очищения, чтобы спасти души утонувших. Заплатили шаманам, которых пригласили из соседней деревни. Наполнили рисом латунную миску, обвязали ее веревкой из белого льна и бросили в воду. Рассказывали, если, когда миску вытащат, в ней будет лежать что-то, принадлежавшее человеку – ноготь, волосы, может, даже зуб, – значит, душа очищена, и можно провести памятную службу.

В ту ночь ритуал пришлось отложить, потому что на берег внезапно налетел шторм. Он уносил лодки в море, разбивал их на куски. Когда жители наконец попытались вытащить миску, оказалось, что льняная веревка развязалась. Миска и все ее содержимое исчезли.

– Но это сработало?

– С чего ты вдруг так заинтересовался подобными вещами? – спросила мама, бросив на Марка косой взгляд. Она покрутила нитку, выбившуюся из рукава вязаной кофты. – Кому судить? Есть дух, нет духа – город все равно пришел в упадок. Испуганные семьи начали переезжать. Но чаще всего люди уезжали, потому что нечем стало жить. Это было просто красивое место, чтобы умереть. Моя семья уехала поэтому. В Масан, а потом сюда, и здесь мне повезло, и у меня появился ты. – Она коснулась его подбородка, а потом оглянулась и посмотрела на туман, который опустился на долину, словно укрыв ее пасмами пряжи.

– Когда люди представляют себе появление духа, они его часто переоценивают. Мать утонувшей девочки не следовала никакому зову. Она стала жертвой собственной тоски и позволила этому чувству разрушить ее. Вот и все, Марк. Наши печали никогда не отпустят нас, если мы не позволим им уйти.

Она встала, подняла мешок с компостом и провела рукой по волосам.

– Я домой. Не задерживайся слишком долго, милый. А то простудишься.

Но он задержался, размышляя о женщине, которую вытащили из воды, о том, как она мирно улыбалась, сжимая в руках гниль, о множестве путей, которыми любовь может превратиться в призрак самой себя. Каково это? Любить кого-то настолько сильно, что можешь войти в море, даже не оставив на берегу башмаков, чтобы вернуться обратно в свою жизнь?