После смерти матриарха семья обмыла ее закостеневшее тело теплой водой, смешанной с благовониями. Прежде чем мужчины опустили ее в землю, в рот ей вложили три ложки риса, глаза прикрыли монетами. Так ей оплатили изобильную посмертную жизнь и вернулись домой уже без нее.
Прошло время. Долгая зима уступила весне, и могила матриарха поросла свежей травой и изящно изогнутыми цветками кандыка. Словно с ее благословения, голод медленно ослабил свою хватку. Оставленные под паром поля наконец принесли урожай, а мужчины, которые несколько лет назад покинули деревню, чтобы заниматься ловлей кальмаров в дальних провинциях, вернулись, приведя с собой скот, жен и пухлых детей, которых женщины привязывали к спинам, словно мешки с ячменем.
К тому времени тело девочки было истощено долгой связью с неумирающей птицей и ее ненавистью. Черные язвы опоясывали ее предплечья, сливовые синяки темнели под шеей, на ключицах и грудях.
Но голоду настал конец.
«Больше не нужно полагаться на дар; птица наконец может обрести свободу», — подумала девочка, закопав грудную косточку и ожидая, пока под пальцами соберется кровь. Сегодня она воскресит птицу и вместо того, чтобы забивать, отнесет далеко в горы и наконец выпустит на волю. Там, среди сосен и цветущих азалий, она сможет прожить свою обычную жизнь или попадется тигру, обретя благо смерти.
Но как только она вытащила курицу из-под земли, та вцепилась когтями в ее почерневшие ладони и вырвалась из хватки. Прежде чем девочка успела что-то сделать, курица полетела к реке, течение которой было быстрым, как ток крови в артерии. Охваченная желанием умереть, птица врезалась в воду, и ее тут же захватил поток. Ее тело уплыло прочь, оставив лишь одно белое перо.
Две ночи и три дня девочка плакала на берегу. Она полюбила эту птицу, которую возрождала снова и снова, подвергая страданиям, чтобы они могли выжить. Она хотела освободиться от вины за все те дни, когда гладила мягкие перья на спине птицы, прежде чем разделать ее тушку для супа. Прося о прощении, девочка наконец дала курице имя. Она назвала ее 장수Янгсу, что означало «долгая жизнь» – и это имя последовало в воду, словно еще одно живое существо. Влекомое течением, тело курицы достигло устья реки, где, поеденное рыбой и растерявшее перья, оно погрузилось на дно и уже больше не всплыло.
После школьного бала Суджин и Мираэ пришли к молчаливой договоренности не упоминать о том, как катастрофически закончилась та ночь. Они снова вернулись к привычному ритму: сестра на кухне мелет кофе, пока Суджин наверху готовится к школе. Возвращаясь со смены в закусочной, она находила Мираэ читающей потрепанную книгу в мягкой обложке, закинув ноги на подоконник и погрузившись в сцены, которые, наверное, перечитывала уже раз десять.
«Это счастье, — думала Суджин в такие дни. – Только это и существует на самом деле».
Но у Суджин копилось все больше причин для тревоги, о которых она отказывалась думать. Синяки расплывались по ее коже, как чернильные пятна, а каждый день превращался в лотерею. Суджин никогда не знала, какую сестру обнаружит утром: Мираэ ясную и солнечную, которая, смеясь, помогала ей с Марком нарядиться к Хеллоуину, когда их обычно сонная школа превратилась в эпицентр веселья, или Мираэ, чье настроение менялось непредсказуемо, как погода. Мираэ, которая всю ночь могла искать еду, оставляя кухню перепачканной маслом и в полном беспорядке, даже не пытаясь прибраться.
Суджин заметила, что Милкис больше не просится на волю из клетки, когда Мираэ в комнате. А иногда крыса забиралась в свое гнездо, так что в темноте виднелись только ее настороженные красные глазки. Но Суджин не задумывалась ни об этом, ни о том, как сестра иногда запиралась в ванной родителей, оставляя кран включенным на много часов, пока трубы, идущие в стенах, напряженно дрожали.
Суджин не думала об этом, но иногда тайком спускалась по лестнице и прижимала ухо к двери ванной. Из щелей двери никогда не шел свет – кто вообще станет купаться в полной темноте? Суджин задумывалась, но быстро отгоняла сомнения и прислушивалась. Она слышала тихий плеск воды у края ванны, и больше ничего. Почему не слышно, как тело касается эмали? Как открываются и закрываются пластиковые флаконы? Куда делись те тихие звуки, которые сопутствуют жизни?
«Ты рядом? — думала Суджин, прижимая ухо к двери. Слушая, как вода бежит из крана, день за днем. – Ты еще здесь?»
Связь Мираэ с водой углублялась. Нет, это было не совсем так. Вода становилась настойчивее. Она плескалась на краю ее сознания. Когда-то Мираэ могла отогнать ее неустанный шум, но теперь вода вторгалась в ее сны, нашептывала что-то изо дня в день.
На самом деле ощущение, будто вода постепенно вытесняет ее из собственного тела, не сильно ее беспокоило. Той ночью, отправившись в дом Портера, она потерпела неудачу. Она потеряла контроль, не успев причинить ему вред, и он проснулся лишь со смутным воспоминанием о кошмарном сне. Но этого не повторится. Вода может пройти сквозь любые преграды. Покоряясь ей, она ощущала, как превращается в острый клинок.
Но сегодняшняя ночь предназначалась не Портеру. Были и другие нити, которые следовало перерезать.
Она закрыла глаза и позволила мириадам городских звуков нахлынуть на нее. Разветвляющиеся артерии реки Блэк-Пайн вдалеке. Журавль, который в полете задел воду когтями. Сестра напевает в закусочной, поворачивая запачкавшийся кофейник над раковиной под потоком теплой воды.
Мираэ распутывала переплетения звуков, пока не нашла то, что искала. Влажное дыхание Джо Силаса. Монотонное биение его сердца. И где-то еще в его доме, в ванной, вода шумно текла из крана. Дверь.
Пока Джо жил, то едва осознавая, что происходит вокруг, то разъяряясь при виде воды, Клэр Силас с надеждой думала: «Может, он умрет». Она научилась терпеть его присутствие, но их брак был следствием пустой привычки. Джо всегда был рядом. Брак с ним одобрили ее родители, так что, когда он сделал предложение, ее передали ему как имущество.
Клэр мечтала сбежать, и прошедшие годы не приглушили это желание. Если он умрет, выплаты по страховке хватит, чтобы отправиться в путешествие; она даже сможет продать этот старый дом и попытать счастья в большом мире. Это лучше, чем оставаться привязанной к мужчине, которого она не любит, кормить его яблочным пюре, в то время как запах его тела становится все более отталкивающим из-за отвращения к воде. Возможности влажных салфеток ограничены. Она даже не могла мыться в собственной ванной, потому что, как только начинали скрипеть старые трубы, Джо выходил из ступора и принимался метаться.
Поэтому она и спустилась сюда, в гостевую ванную, и теперь рассматривала себя в зеркале. У нее за спиной душ оставался включенным уже пять минут, но все еще шла чуть теплая вода. Никакого конденсата на зеркале, и ее отражение оставалось неприятно четким.
Она снова подошла к душу. Вода едва нагрелась – вот черт. Она подняла душ как можно выше, затем присела на край ванны. Только тогда она заметила что-то странное. Хотя сток не был заткнут, вода не уходила. Ванна почти наполнилась. Трубы, наверное, засорились. Клэр вздохнула. Почти все в этом доме было старым и нуждалось в ремонте. Следовало сделать его в тот раз, когда Джо досталась крупная сумма денег, происхождение которой он так и не объяснил, но она подозревала что-то, связанное с азартными играми. Но он ее просто спустил – да, на дурацкий дочкин колледж. А еще на выпивку и гаджеты, и на игру в крэпс в Кэш-Крик.
Клэр запустила руку в узкое отверстие стока, пытаясь выудить мыло, мусор или что там еще застряло. Но тут! Ее палец зацепился за что-то тонкое и склизкое. Она потянула. Вытащить оказалось непросто, но это определенно были волосы. Несколько шелковистых прядей оторвались, и она наконец вытянула из стока длинный пучок.
Клэр невольно вскрикнула. Волосы точно ей не принадлежали. Густые, черные, в то время как у нее были седеющие каштановые, а у Джо короткие, жесткие и кудрявые, как шерсть терьера. У нее промелькнула мысль, что у Джо могла быть любовница, но это казалось до смешного невероятным – кому он вообще нужен? Но чьи это тогда волосы?
Она распутала пряди, поболтав их в воде, и снова запустила пальцы в сток. Ей попался еще один пучок черных волос, который оказался густым и спутанным, как саргассовые водоросли. Ванна наполнилась. Борясь с волосами, Клэр забыла выключить душ.
– Вот же хрень, – пробормотала она. Вода так и не уходила.
«Оно слушает через воду, — проскулил однажды Джо, когда она принесла таз, чтобы обтереть его губкой. – Не давай ему войти». Поверхность воды теперь покрывали плавающие пряди. Черные локоны перекрещивались друг с другом, образуя густую сеть. Клэр не сразу заметила рябь, не увидела, как в глубине возникают прозрачные очертания девушки, сжавшейся в позе эмбриона. На воде появилась воронка, начав углубляться.
Только тогда Клэр окатило предчувствие безымянной опасности. Она вскрикнула и попыталась оттолкнуться от ванны, но что-то под поверхностью воды вцепилось в ее запястья, крепко удерживая. От этого прикосновения ее пронзила боль, чувство, будто ее обыскивают, опустошают, будто непреодолимая сила осмоса утягивает ее куда-то.
Что-то дернуло ее за запястья, пытаясь выбраться на поверхность. Но Клэр не удержала равновесия. Она опрокинулась, ударившись лицом об изогнутый край ванны. Перед глазами все вспыхнуло, потом пришла боль, но даже в этот момент ее чувства оставались притупленными. Она лишь осознавала, что с ее телом произошло что-то плохое.
Она едва ощущала, как кровь горячим ручейком струится по лбу, но не могла собраться с силами. Она не понимала, что происходит. Что-то поднялось из ванны. Перешагнуло через ее тело и тихо вышло. Клэр была не способна даже испугаться.
«Нужно прибраться. Нужно все это убрать», — подумала она. Разрозненные мысли метались вокруг коврика для ванной. Такой красивый – желтый с красными цветками по краю. Кровь его испортит. Пятна крови сложно вывести. Джо устроит скандал.
Клэр на нетвердых ногах подошла к шкафчику, достала тряпку и соду. Наклонилась, чтобы прибраться. Но кровь заливала глаза, и она не вполне понимала почему. Руки и ноги не подчинялись. Их свела судорога, и Клэр вдруг оказалась в воде. Ее голова погрузилась под воду, а остальное тело напряженно застыло. Онемевшие колени скользили по коврику, она была слишком ошарашена, чтобы сопротивляться. Она открыла рот, чтобы вдохнуть, и внутрь хлынула вода. Взбитая пена. Волосы. Ничто.
Когда она утонула, из душа наконец полилась горячая вода.
Девушка тихо двигалась по дому, отцепляя от юбки приставшие волосы, и искала, оставляя мокрые узкие следы на полу.
Она нашла его довольно быстро. Джо Силас сидел, подпертый подушками, прислонившись к спинке кровати. Ее молочные глаза скользнули к нему. Никакой паники – только ужас, будто он знал, что она придет, просто не ждал ее так скоро. Она села рядом с ним, оставив на простынях мокрые полосы.
Мираэ протянула руку к нему, и он слегка вздрогнул.
– Будет больно? – спросил он. В его глазах появилось что-то детское, первобытное. Она ощутила сочувствие, пусть даже предвкушение насилия сладко расходилось по ее синапсам. Ненависть, как она узнала, тоже разновидность верности. Этот человек, который имел возможность спасти ее мать, не сделал ничего. Потом, через несколько лет – еще одна возможность, еще одна катастрофа, и он снова отступил в сторону. Она была верна своему стремлению заставить его страдать.
Она улыбнулась как можно доброжелательнее.
Он нашел определенное облегчение в том, что у него не оставалось выбора: вынужденное принятие – это все-таки принятие. Девушка положила руку ему на грудь. Он ощутил острую боль, словно в тело вонзился шип. Затем от него разошелся холод, сжимая его сердце, заполняя легкие. Вместо крика к горлу поднялась теплая жидкость, напоминающая желчь.
Но это была не желчь. А вода, смешанная с грязью и мелкими камушками. Она выплеснулась на его рубашку, залила одеяло, лежавшее у него на коленях, собираясь в лужицы, в крошечную биосферу. Тина. Нити мха. Нимфа поденки откладывает множество прозрачных яичек. Его глаза закатились. Река поглотила его.