Она сидела почти в полной темноте в коттедже, слушая, как отец прощается с Суджин, как машина Марка отъезжает от дома. Голос отца, провожавшего их, звучал прекрасно. Счастливо. Она знала, что должна быть счастлива, раз к нему вернулась способность радоваться, хотя бы в малой степени, но эгоистичная часть ее чувствовала боль.

Есть разница между тем, когда тебя помнят и когда о тебе скорбят, но она не могла вспомнить, в чем она заключается. Она хотела выбежать, встретить его во дворе, чтобы он одновременно и скорбел о ней, и помнил ее. Но не стала. Нужно было еще многое сделать, и теперь, когда Суджин отвлеклась на танцы, у нее наконец появилась возможность действовать.

В последние несколько недель ее сестра стала крайне бдительной. В школьные дни Суджин неотступно следила за ней, просыпаясь каждые несколько часов, чтобы проверить, рядом ли она, в их спальне. На выходных, когда возвращался отец, Суджин пробиралась в коттедж несколько раз за ночь. Она не говорила ни слова, просто стояла в дверях, пока Мираэ делала вид, что спит, дожидаясь, пока сестра не уйдет, поборов свою тревогу.

В каком-то смысле ей это было знакомо. В детстве Суджин была ее тенью: капризная, непредсказуемая, а после смерти матери она стала цепляться за сестру еще сильнее.

Хотя первые месяцы после маминой смерти прошли как в тумане, один день она помнила с идеальной ясностью: утро, когда семья вернулась домой с похорон. Первый день без нее.

Она проснулась после тревожного сна; Суджин свернулась на кровати рядом, а Милкис шуршала в своей клетке. Несколько секунд она оставалась в сонном беспамятстве. Она ничего не помнила о церковной службе, которая прошла вчера. Вообще ничего – а потом воспоминания настигли ее. Урна с прахом. Потрясенное лицо миссис Мун, которая отвезла их домой. Отец плачет у порога, закрыв лицо руками.

«Ее нет», — вспомнила она, глядя в потолок. Потеря по-прежнему казалась чем-то нереальным. Будто мама в любой момент может ворваться в комнату, ругаясь, что они проспали школу. Она еще не вполне осознавала свое горе, но тело уже знало – в следующее мгновение полились слезы, и она отодвинулась от Суджин, чтобы не разбудить ее.

«Папа придет», — подумала она, вытирая нос рукавом. Он придет, обнимет ее, запустит пальцы в ее волосы, как раньше делала мама, когда сестрам было грустно.

Прошло несколько часов, прежде чем она поняла, что этого не случится. В любой момент Суджин могла проснуться, растерянная и опустошенная. Она отказывалась от еды на похоронах, и, пусть даже ей не хочется, ей нужно будет поесть. Кто-то должен ее заставить.

Надо встать.

Она встала, оставила Суджин на кровати и спустилась, пройдя мимо спальни родителей, где царила тишина, на кухню, где мухи крутились вокруг груды кастрюль в раковине. Она подтащила табуретку к раковине, чтобы помыть посуду, и внезапно осознала, что с сегодняшнего дня ее жизнь полностью изменилась. Старшая дочь в потерпевшей крушение семье, она оказалась той, кто должен обо всех заботиться.

За следующие месяцы она научилась готовить, делать уборку, лучше справляться с перепадами настроения Суджин. Она собирала на поднос суп и рис и каждый вечер оставляла их под дверью отцовской комнаты на случай, если голод победит. Она постаралась забыть, каково это – быть тем, о ком заботятся, а не тем, кто заботится об остальных.

Ей было одиннадцать.

Когда у нее начались месячные, она никому не сказала. Оставляя кровавые следы на белой плитке ванной, она порылась в мамином шкафчике и обо всем позаботилась. Точнее, попыталась. Она нашла только тампоны. Инструкции тогда показались совершенно непонятными, пластиковый аппликатор слишком болезненным. Она испортила три тампона, прежде чем сдалась и оставила коробку мокнуть на полу. Сжавшись в клубок от спазмов, природу которых она не понимала, она просто позволила крови течь. Так окончилось ее детство.

Прошли годы, и теперь между ней и Суджин снова такие же отношения. Но к зависимости сестры от нее добавилась подозрительность. Суджин подозревала ее в чем-то, как бы ни старалась об этом не думать. И у нее были основания беспокоиться.

Силас сказал правду. Она могла слышать сквозь воду. Дар, который она получила, утонув. Сначала она слышала лишь тихий шепот, гул всех голосов в городе, которые доносились до нее через воду. Разобрать их было невозможно, они сливались, подобно шуму множества цикад.

Но со временем ее чувства стали острее. Она смогла различать отдельные голоса и приглушать остальные. Вода шептала ей, вода посвящала ее в свои тайны. Кто-то шел в душ после секса, семейные пары спорили у бунгало на берегу моря, куда отправились в надежде оживить умирающие отношения. Женщины плакали над раковиной, а потом торопливо вытирали слезы и радостно отвечали: «Да, что тебе нужно?» – когда их окликали дети или мужья. Конечно, она также слышала безбрежное желание реки. Она не знала, голод это или одиночество. Река всегда двигалась, всегда покидала и оставалась покинутой. Всегда болезненно пыталась что-то удержать.

«Где он?» — подумала она. Гул реки расступился, словно показывая ей путь. Она услышала, как дети плещутся в лужах, которые появились в их садах после дождя. Она слышала, как пьяный мочится в забившуюся канаву за баром. Она слышала, как пенсионеры, качаясь, сидят на крыльце и сплетничают о Джо Силасе, который вернулся домой, но так и не пришел в себя. А потом, да – вот оно. Медленное дыхание человека, который рано лег спать и теперь ерзает на простынях.

Она открыла глаза. Она открыла просвет в дожде и шагнула в него.

* * *

Кристофер Портер спал, когда она явилась. Она бывала здесь только однажды. Дом воплощал отсутствие, такой же, каким она его помнила. Голые стены. На каминной полке один тоскливый кактус. Сын ушел, и никто не оставил для него свет включенным. Она прошлась по коридорам в индиговой темноте и отыскала отца в спальне. Высокий изогнутый потолок делал ее похожей на пещеру. Верхнее окно впускало в комнату молочный лунный свет, который набрасывал на все бледный покров.

Она подошла к нему. Ее шаги были беззвучны, но оставляли на ковре маленькие мокрые следы. Только дойдя до кровати Портера, она заметила призрака из другой жизни. На ночном столике стояла фотография. На ней была женщина с длинными каштановыми волосами, улыбающаяся, на фоне радостной архитектуры какого-то европейского города. Фотография была старая, слегка выцветшая от времени, но она определенно излучала радость. Мираэ не хотела, чтобы эта женщина смотрела на нее. Она положила фотографию лицом вниз на ночной столик и снова сосредоточилась на спящем.

Портер очень походил на сына. Темно-коричневые волосы, худощавое телосложение. И хотя во сне его лицо выглядело более мирным, в нем все равно читалась жесткость. Он напоминал здание бруталистской архитектуры, со всеми его вмятинами и острыми углами.

Рассматривая его, она ощутила такую мощную волну ненависти, что ее окатил не жар, а холод. Звук потока стал оглушительным, и она поднесла руки к ушам, ожидая, когда он отступит. Этот человек отнял у нее мать, а теперь он крепко спал.

На ночном столике стояла открытая баночка снотворного, полная вишнево-розовых таблеток. Портер пребывал в глубоком химическом сне. Но несмотря на это, когда она коснулась его кожи, он содрогнулся, словно от холода. Он нахмурился, но не проснулся. Тогда она перешла границу и позволила себе погрузиться в него.

* * *

Ее ощущения стали размытыми. Она почувствовала, как снотворное поет в его крови, создавая приятное отупение, словно свет лампы, который вот-вот перегорит. Совершенно не похоже на ощущение Силаса. Водное тело Портера открыло ей карту его воспоминаний, путаных и неполных, стертых временем. Она быстро двигалась сквозь них. Мальчик вовсю крутит педали велосипеда, с которого еще не сняли тренировочные колесики. Летние дни на огромном футбольном поле. Длинные школьные коридоры и улицы, ведущие мимо небоскребов.

Затем вихрь воспоминаний замедлился. Она обнаружила себя несколько десятилетий назад, в Джейд-Акр, омытом коралловым светом. Какой это был год?

Рядом стояла девочка с румяными щеками; ее изысканные манеры совершенно не вязались с ее долговязым телом, недавно прошедшим через период взрывного роста. Волнистые волосы собраны в неаккуратный узел, брекеты серебристой полоской извиваются на зубах. Она была совсем юной – может, лет тринадцати. Но это была ее мама. Родинка справа, пониже рта, ясные глаза, наполненные непокорностью и озорством, – ее ни с кем не спутать. Мираэ видела начало дружбы ее матери с Кристофером Портером, еще до того, как они стали врагами.

– Ты готова, Санни? — окликнул ее Кристофер. Он был совсем молодым, и его голос звучал неровно, как у подростка, который только начал взрослеть. Но самым необычным казалось то, что он звучал радостно.

Мама ответила уверенным кивком.

– Готова! — сказала она и погрузила ладони в землю. Она наклонилась с сосредоточенным выражением лица, словно прислушиваясь к чему-то. Мираэ знала, что она слышит: шепот женщин, которые давно покинули этот мир. В воспоминании папоротники начали вянуть, склоняясь вниз. Наконец мама вытащила из земли белую крысу и поцеловала ее между ушек. А потом Кристофер неуверенно шагнул к ней, крича: «Невозможно! Невозможно!» В его голосе звучали смех и восторг.

– Это чудо, – потрясенно сказал он. Мама подняла взгляд. От пота ее челка прилипла ко лбу. Она выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок, но глаза у нее были ясные и гордые, когда он восторгался ей. – Ты настоящее чудо.

Воспоминание изменилось, и они оказались в другом месте. Старше, но ненамного. Им было не больше шестнадцати, но черты их лиц уже определились, и в них угадывалось, как они будут выглядеть во взрослом возрасте.

– Ты в этом уверен, Крис? – спросила мама.

– Ага, абсолютно.

Санни кивнула, погружая руки в землю. Кристофер последовал ее примеру, оба закрыли глаза.

– Может быть неприятно, – предупредила Санни. – Если станет нехорошо, покажется, что ты можешь отключиться или затошнит, просто отойди – ладно?

Но ничего такого не случилось. И когда они закончили, то вытащили из-под земли воробья и отпустили его – он взлетел, осыпав их землей. Санни подняла взгляд, следя за неровным полетом птички, но Кристофер неотрывно смотрел на ее улыбающееся лицо, и в изгибе его губ читалось что-то жадное и расчетливое.

– Знаешь, обладая такой силой, ты могла бы сделать намного больше, а не просто возиться с костями зверушек, – сказал он. Санни повернулась к нему. Она нахмурилась, заметив, как напряжено его лицо. Ей стало некомфортно. Она вытерла руки, спрятав их за спину, и так и оставила, чтобы он на них не смотрел. Он прикрыл подошвой воробьиное перышко, втоптав его в землю. – Что-то полезное, – продолжил он. – Я просто имел в виду, ты могла бы быть более полезной.

Воспоминания Портера двигались как вода. Загруженная машина. Несколько лет без Санни. Мираэ видела готические шпили университетской библиотеки. Лекции. Девушку с каштановыми кудрями, которая ждала его знойным летом в ботаническом саду. На его лице отразилось непривычное восхищение, когда она вытерла пот со лба, а затем, увидев его, подняла руку, чтобы помахать.

Это была женщина с той фотографии. Эмбер. Имя явилось непрошеным гостем. Кристофер думал о нем. Оно сладким эхом повторялось в его воспоминаниях.

Эмбер. Эмбер. Моя девочка.

Мираэ ощущала, как ново это для него – чувство потрясения, искреннего увлечения. Брак родителей Кристофера был результатом договоренности, альянсом между двумя богатыми семьями, скорее бизнес-проектом, чем любовью. Отец и мать то покидали дом, то возвращались, безразличные друг к другу и к нему, у обоих была своя жизнь и свои любовные увлечения.

Кристофер ожидал, что его будущее окажется примерно таким же, пока не переехал в общежитие, где встретил девушку, у которой никак не получилось открыть соседнюю дверь, держа ключ в одной руке и набитую вещами коробку в другой. Он почти отвернулся, не собираясь помогать, но подумал – неудобно, если соседка будет ненавидеть его. Он поддержал коробку, не дав ей упасть, и с этого все началось.

Теперь перед ним была роскошная зелень ботанического сада. Скворцы ныряли между ветвями ив, сжимая в клювиках темные зерна.

Кристофер подбежал к девушке.

– Прости, Эмбер. Задержался на консультации. Профессор любит сам себя слушать. Ты давно ждешь? – спросил он. У нее были занятия по рисованию, краска осталась под ногтями. Эта деталь отозвалась в нем приливом нежности, и он наклонился, чтобы коротко поцеловать Эмбер в лоб, а потом они пошли к беседке с видом на озеро. Они были молоды, как и их отношения – которые длились всего три с небольшим года. Они были влюблены и верили, что мир будет к ним добр. Кристофер собирался сделать его добрым.

И много лет все так и оставалось.

Воспоминания проносились мимо все быстрее, Кристофер взрослел. На выпускной церемонии они с Эмбер подписали шапочки друг друга и поцеловались под жарким майским солнцем. Уютный дом с подоконниками, уставленными ящиками с зеленью и свежесрезанными цветами в банках из-под молока. Поездки в Париж и уличная кошка, которая позволяла себя кормить, но никогда гладить. Регистрация брака, после которой они ели бургеры из закусочной, капая жиром на наряды из секонд-хенда, ее шелковое платье с заниженной талией, порванное у груди, и его нелепый бордовый костюм. А потом, через много лет, неожиданно: больница. Ребенок, который пришел в мир слишком рано и узнал тепло инкубатора раньше, чем тепло материнских рук.

Год за годом проносились в ускоренной съемке, в мелькании калейдоскопа, и вот наконец она очутилась в воспоминании, которое казалось отсыревшим и серым. Было утро, дождь колотил по окнам с такой силой, будто в них кидали камни. Эмбер свернулась на дальней стороне кровати, странно неподвижная, хотя за окном бушевала непогода. Ее волосы разметались по подушке, словно разжатые пальцы. Тихий страх. Кристофер протянул руку.

А потом…

Нет.

Это слово ворвалось в его память, затмив все. Портер отчаянно пытался проснуться. Он почти стряхнул хватку Мираэ, его сознание перестало быть окном для нее. «Нет, — говорило оно. – Нет».

Чужая память отвергала Мираэ, ее отшвырнуло назад. Прошлое в одно мгновение схлопнулось. Она снова оказалась в настоящем, прижав руку к тяжело поднимающейся груди. Рядом застонал Портер – еще спящий, но уже пробуждающийся.

Она выбежала из спальни, остановившись, только когда оказалась снаружи, и ощутила, как мягкий дождь касается ее лба. Она ждала, что вода успокоит ее, но что-то было не так. Погружение в его память дорого ей обошлось. Сердце по-прежнему бешено билось. Она чувствовала себя слабой, голодной и безумной. Она сжала руки, пытаясь заставить их перестать дрожать, но они не слушались, словно превратившись в испуганных зверьков.

Кристофер Портер наконец очнулся от кошмарного сна. Он не заметил, что фотография лежит лицом вниз на столике, не заметил, как мокрые следы на ковре медленно высыхают, превращаясь в воспоминание. Не заметил девушку, которая стояла за дверью его дома, слушая, как прерывисто бьется его сердце, когда он вытирает слезы, ошарашенный и уже забывающий, что именно ему приснилось.