Масха, закашлявшись, хихикнула, наблюдая, как ачарья Нар Ад щебечет, как щегол среди подсолнухов, в то время как ачарья Паршурам вышагивает, как ворон-падальщик среди трупов. Бессмертный человек не видел красоты в бессмертном городе, чьи последние воспоминания были о смерти, но очевидно, что пыль жестокого прошлого не застила глаза Следопыту.

Ачарья Нар Ад настоял, чтобы перед входом в Айран Мачил они взобрались на городские стены. Он утверждал, что это нужно для расшифровки карты, но, учитывая, насколько низкими были эти стены по сравнению с Розовой стеной Хастины, Масха подозревала, что он просто хотел полюбоваться на внешний вид, – и она была очень благодарна этой поблажке.

Весь город был лишен красок, но это лишь подчеркивало красоту руин, расположившихся на фоне деревьев календулы, которые, как шрамы, расползались по лицу города. По бокам змеящейся впереди дороги стояли статуи, некоторые были даже выше деревьев – хотя часть истуканов все же была повалена. Башни выглядывали из-за мандариновой листвы, словно нетерпеливые пальцы Стеклянных Богов пытались дотронуться до своих отражений, но большая часть их обрушилась, и теперь они больше напоминали сломанные ножи. Разбитые купола были раскиданы вокруг, как лопнувшие нарывы. Масхе с трудом верилось, что Ману владел такой магией, которая позволила превратить простые булыжники в настоящую каменную молитву, а затем сделать эту молитву мерзким проклятием.

– Шри! – Нар Ад тряхнул плечами, напугав господина Номнома, который злобно смотрел на него. – О, все Следопыты просто подохнут от зависти, когда прочтут мои заметки!

– Не могу поверить, что я жаловался на то, что меня заставили бросить свой отряд, – сказал один из наемников Чалаккхи, мужчина, чье лицо поросло редкой щетиной, – кажется, его звали Орран. Он постоянно маячил позади Шри, и ей это, похоже, нравилось.

Нар Ад погладил свою фиолетовую бороду.

– Я больше не буду мечтать посетить обугленные золотые дворцы Ланки, что зовется золотым тигром среди городов, и перестану любоваться на Море Пепла в отражении разрушенных башен Трипуры, чья тень когда-то прорезала три королевства подобно мечу. Бард, что вы видите здесь, отныне будет воспевать лишь Айран Мачил, застывшую трещину на губах времени. Разве можно вообразить, как она, должно быть, была ослепительна при жизни, если она так блистательна при смерти?

– Хватит, бард. Найди мне труп Ману.

 Нала удивилась, как труп может считаться географическим ориентиром, но, к чести Ману, тот сделал все, чтобы его было легче найти. Войдя в Айран Мачил, они увидели нанесенные на стены, колонны и даже основания статуй руны на Первом языке – и написаны они были кровью, которая окаменела от времени. Руны эти замысловатыми узорами кружились по всему городу в каком-то подобии хенна мехнди. Чем дальше они шли в город, тем плотнее становились кровавые письмена, но постепенно кровь сменилась углем – вероятно, Ману шел именно отсюда, и когда обычные письменные принадлежности канули в прошлое, Ману воспользовался собственной кровью.

Многие надписи на Первом языке были повреждены и испорчены.

Интересно, какие секреты будущего были навсегда утеряны в прошлом? Ибо, что бы здесь ни случилось, это место было наследием. Весь мир знал, что Ману был великим ученым. Его Манусмрити – Воспоминания Ману,– которые были вынесены Семью племенами на Поверхность, превратились в Кодексы, по законам которых до сих пор жили Речные земли, став их Конституцией. Но надписи на стенах Айрана Мачила, Манусрути,– То, что слышал Ману,– были его величайшим творением.

– Хотя ему не помешало бы научиться считать размер, – закашлявшись, пробормотала Нала себе под нос, с легкостью переведя надпись на груди опрокинутой безголовой статуи: благодаря гашайну ее ум был остер, как только что заточенный клинок.

«Златая тень закроет солнце ночи, не будет тех, чьи очи и сердца как пепел. Земля, откинув маску, колесо судьбы прикончит, ведь государству, что без чести, смерть лишь жребий. И ждет нас либо человечества рассвет, иль будет век отныне лишь отпет».

– Я бы не винил в этом Ману. Первый язык крайне сложно рифмуется при переводе на санскрит, – улыбнувшись, заметил Нар Ад, разглядывая исписанные здания города. Нала нахмурилась. То, что Нар Ад бродил по этому городу, как по музею, а не преклонял голову, как в мавзолее, выбило девушку из колеи – и Паршурама, кажется, тоже. Но даже это было ничто по сравнению с другим ощущением. Ей вспомнилось, как в катакомбах ей все время казалось, что за нею наблюдают. В Айране Мачиле, где проклятые зеркала в небесах следили за каждым твоим движением, это чувство преследовало постоянно. Хуже того, эти зеркала, казалось, насмехались над тобой, отражая какие-то фрагментированные версии ее самой, намекали, кем она могла стать, играя с ее разумом такие шутки, что с каждым шагом у нее внутри все переворачивалось.

– Нам нужно вернуться на пляж к сроку – и этого не выйдет, если ты не прекратишь свои глупости, Нар Ад.

– Шри, – устало позвал Нар Ад свою ученицу, которая как раз любовалась щитом на спине Оррана. – Время для представлений.

Шри прошла мимо с улыбкой, от которой Орран мгновенно покраснел. При других условиях Нала бы нахмурилась, но сейчас она даже ему сочувствовала. Вряд ли кто-то из Команды Огня мог составить Оррану компанию. Тот вел себя так, словно был готов даже за дикобразом ухлестнуть, если б тот на него дольше мгновения посмотрел.

Духи, спасите меня!

Шри безо всякого предупреждения издала пронзительный отрывистый крик, который эхом разнесся по мертвому городу. А затем она принялась поворачиваться из стороны в сторону, повторяя свой клич, как заблудившийся котенок, ищущий свою мать.

– Если записи верны, Ману должен быть похоронен вместе со Сферой Аган Миан, ибо с тех пор в истории не было ни единого упоминания об этой драгоценности, – объяснил Нар Ад, хотя его никто не спрашивал. – Многие утверждают, что Айран Мачил и все его сокровища прокляты. Понятно, почему Семь племен не попытались его заполучить. Сохранившиеся описания гласят, что драгоценный камень был создан из кристаллов кварца. Когда кварца много, он жужжит, как пчелы, но наши уши не способны воспринимать этот звук. Крик Шри отразится от кварца, и мы узнаем, в каком направлении нам идти, чтобы найти, где он захоронен.

– Она кричит, как… – догадалась Масха.

– Как летучая мышь, дорогая сестра, – сказал Нар Ад, украшая пучок волос на голове цветами. – Как летучая мышь. Гениально, не правда ли? Это я придумал.

Нала страдальчески закатила глаза – и вдруг услышала в воздухе слабое гудение, доносящееся с севера. Это звучало так, словно кто-то несколько раз дернул за единственную струну рудра-вины. Фальшиво. Но настойчиво. Оглянувшись, она увидела, что остальные присутствующие ничего не заметили. Кроме Шри, которая радостно крутанулась на пятке, понимающе улыбнувшись Нале:

– Вперед! Я нашла могилу Ману!

 Масха очень удивилась, обнаружив, что гробница Ману находится в храме. Но в том, что именно этот храм они и искали, не было никакого сомнения: перед дверью в мрачном приветствии расстилался ковер из сломанных костей и помятых доспехов. Идущая впереди Нала осторожно переступала через валявшиеся отдельно от тел руки и ноги, а потому никак не могла полюбоваться, как прекрасны интерьеры храма.

– Можешь ли ты хоть раз полюбоваться, как красиво вокруг? Ты никогда не заметишь звезды, если будешь смотреть лишь себе под ноги, чтоб не споткнуться, Нала, – кашлянула Масха. И господин Номном, подхвативший кусочек сыра с ее ладони, кажется, с ней согласился. – Какой хороший мальчик!

Но то ли из-за молчания Налы, то ли из-за чересчур затянувшегося эффекта гашайна Масха внезапно вздрогнула, и господин Номном поспешил обратно к Шри. Нет, подождите! Масха обернулась и увидела, что та идет под руку с Орраном. Нала сказала Масхе, что Шри изображает все это лишь бы разозлить Нар Ада после того, как он поступил с крысой, но Масху все равно охватило странное чувство неловкости, граничащее даже с какой-то ненавистью, хотя она никогда не могла бы возненавидеть Шри. Нет, скорее это было страстное желание. Она просто не могла отделаться от мысли, что у Шри есть нечто, что недоступно самой Масхе, и поскольку Масха, как уже говорилось, получить это никак не могла, у нее возникало странное желание, чтобы на голову Шри упал камень. Во имя Пракиони! Возможно, это и была ревность! Ужасная, но… такая непреодолимая! Нар Ад помог Шри и позволил ей почувствовать, насколько она важна, но Орран, казалось, заставлял Шри чувствовать нечто совершенно иное – заставлял ее чувствовать, что она прекрасна. Как же Масхе хотелось ощутить на себе такое же внимание, почувствовать, как за ней следует подобный взгляд, а то и вовсе собрать его во фляжку и унести с собой, чтобы она могла купаться в его тепле, когда захочет. Паршурам помог Масхе и позволил ей почувствовать, насколько она важна, но никто и никогда не заставлял ее почувствовать, что она прекрасна. Разве что Такша. Если бы только он был рядом, она тоже могла бы идти с ним рука об руку. Сейчас ее не волновало, было ли это мелочностью, ведь только слепцы могли считать, что чувствовать себя важными лучше, чем прекрасными.

– Храм ослепителен, не так ли? – сказал Нар Ад. – Есть своя красота в разрушении.

– Я знала мужчин, которые чаще говорят это о лошадях, а не о женщинах, – откликнулась Шри, и ее голос эхом разнесся по огромному святилищу. – Камень рядом.

Некоторое время спустя, когда Шри вновь творила свою магию криков, пытаясь найти кварц, Нар Ад был занят переводом надписей на боковой стороне – это могло помочь выяснить, где находится труп Ману, а Паршурам вышел, чтобы выпустить в небо сигнальную стрелу, чтобы сообщить Вьясу, что они знают, что рядом могила Ману, Масха погрузилась в мысли о погибших душах, которые когда-то проходили по этому амфитеатру. Она вдруг поняла, что весь Дом Оракулов мог поместиться в этой зале, на этих скамьях. Обернувшись, она увидела Налу.

– Ты чувствуешь под ногами дрожь? – спросила та. – Или это только мне кажется?

– Дрожь? – Масха подняла ногу, разглядывая подошву сандалей. – Нет, не чувствую.

– Вибрации, которые испускает Шри, здесь звучат как-то иначе. Такое ощущение, что сотрясаются самые основы этого места. Думаю, нам нужно быть осторожными здесь.

– Можешь сказать ей это сама, если отгонишь от нее этого мужлана. – Толкнув Налу локтем, Масха указала ей на Шри, которая поставила рядом с собой металлический шлем и корчила рожицы, отчего Орран засмеялся. Довольная его откликом, Шри небрежно бросила шлем в центр залы.

Предупреждающий крик Налы прозвучал слишком поздно. От удара древние камни сдвинулись, все задрожало, пол треснул, и они упали в темноту.

 Шри приоткрыла глаза и поняла, что катится по каменным плитам, как по ковру, а вокруг видны проблески света. Сверху рухнуло толстое одеяло пыли. Протянув руку, она пыталась нащупать опору и смогла ухватиться за край платформы, а потом и вовсе прислониться спиной к деревянной колонне, чтобы не упасть. Окончательно придя в себя, она прислушалась к звукам и услышала писк. Шри улыбнулась: господин Номном вновь обманул смерть. Самая удачливая крыса в мире.

Свет, просачивающийся сквозь сломанный потолок, неохотно освещал пространство вокруг. Обугленные и покрытые ржавчиной колонны уходили во тьму – похоже, это помещение простиралось на многие лиги.

Вытерев грязь с лица, она заметила, что к ней ползет Орран, на плече у которого сидит господин Номном. Шри не смогла удержаться от смеха.

– Мой герой!

Но смех оборвался, когда она увидела, что Орран смотрит не на нее, а на что-то у нее за спиной. Медленно повернувшись, она наконец смогла окинуть взором деревянный столб, к которому прислонилась. Думаю, теперь никто не будет ругаться за то, что я все это натворила.

Это был не столб, а крест в форме буквы X, ростом с три Аджат. На кресте, сделанном из полированного черного кремня, были написаны слова на неизвестном языке. А в центре перекрестья находился труп – руки широко раскинуты, ноги пробиты насквозь. Вокруг шеи был туго затянут шипованный ошейник, через кольца которого была продета огромная, туго натянутая цепь, заставлявшая пленника держать голову вскинутой вверх. Огромные гвозди, вбитые в ладони и лодыжки, блестели – но не от тусклого света, льющегося сверху, а от ослепительного блеска драгоценного камня, который был вживлен в лоб мужчины. Драгоценного камня, сделанного из кристаллов кварца, все еще переливающегося всеми оттенками от голоса Шри.

– Труп Ману… – прошептала Шри.

Неповрежденное тело Ману казалось сморщенной оболочкой, удерживающей увядшие мышцы и сухожилия. Его кожа была белой, или скорее того цвета, что получается при отсутствии всех цветов. Его лицо было бледным и мудрым, а еще казалось безумно одиноким. Возможно, из-за того, что у него были зашиты глаза. Изо рта торчало оперение стрелы, вышедшей наружу чуть ниже правого уха. Разорванные мышцы на лице отливали багровым цветом. В груди торчали многочисленные стрелы, и там же были выцарапаны когтями слова.

– Мы нашли его, – сказала Шри, встав на цыпочки и коснувшись ладонью груди Ману.

А потом она закричала. Ибо под своей ладонью она почувствовала слабое сердцебиение Ману.

 Масха почувствовала, как в ее сердце забилась надежда, когда Паршурам обнажил свой топор. Он должен был освободить беднягу, но все, что сделал Паршурам, – это лишь отбросил лезвием топора пряди волос Ману, упавшие ему на грудь, а затем кивнул Нале, чтобы та записала пророчество на груди Ману.

– Наконец-то ты нашел хоть кого-то старше себя, – сказал Нар Ад. – Может, присядете, выпьете чаю, поворчите о том, какой золотой век был раньше и как все сейчас пришло в упадок?

Паршурам не ответил, но Масха пожалела, что сам он об этом не подумал. Она подошла к живому трупу и повела ладонями по его телу, прокладывая извилистую дорожку мимо стрел, торчащих из его боков.

– Как он до сих пор жив? Он тоже чирандживи?

– Чирандживи бессмертны, но их можно убить, сестра Масха, – откликнулся Нар Ад. – И они стареют, скажем, раз в сто лет или около того. Ну или Паршурам красит волосы солью. – Нар Ад подошел прямо к Ману: голова его доставала до грудины пленника. – Но Ману, кажется… нельзя убить. Благодаря воздуху в венах, который замораживает время, его заразе, его болезни и магии сферы, вросшей в его череп, он действительно бессмертен. Смерть и Ману теперь – две параллельные жилки. Всегда рядом, никогда не встретятся.

– Тогда где остальные из этого города? – спросила Нала, отложив перо.

– Мертвы. Сосуд Календулы поглотил их всех. Потребовалась жертва Первых саптариши, чтобы очистить Айран Мачил от чумы – хотя за последние две эпохи произошло три ее вспышки, на целых три больше, чем было бы, если бы Ману, – имя его Нар Ад выплюнул зло, совершенно для него нехарактерно, – спас свой народ вместо того, чтобы стремиться к личной славе, вместо того, чтобы спасти какое-то отдаленное будущее. О, он пытается заговорить. Ачарья, хочешь послушать древнюю мудрость?

Паршурам пожал плечами. Масха поспешно достала ножницы из сумки Налы и, забравшись на плечо Оррана, разрезала ими стрелу, застрявшую во рту Ману. А затем обеими руками осторожно вытащила обе половинки стрелы: по ее пальцам стекала бесцветная кровь.

– Клевещешь зря ты на меня, – прохрипел Ману на древнейшей форме санскрита – на языке, который был крайне грубым переводом Первого языка, что было удивительно, учитывая, что санскрит появился после Ману. – Ведь стадо мое пало, и разум выжжен от огня, когда душа устала.

– И те, кто его убил, любезно оставили тебя в живых? – спросил Нар Ад.

Ману коротко рассмеялся. Было странно видеть, как он говорит, все так же зажмурившись, вздернув голову вверх, ведь цепь не давала ему пошевелиться.

– Ты помнишь Сына Тьмы, Провидец миров? – спросил на Первом языке Паршурам, его голос звучал устрашающе благоговейно.

– Сын Джамагани, в дни безумья открыты были мне все тайны, – ответил Ману на ломаном санскрите, – и записал их я, хоть те холсты и были очень своебразны.

– А потом ты убил всех, – сказал Нар Ад.

Масха ласкала распятые руки Ману, словно хотела его исцелить.

– Перестань жалеть его, сестра. – Голос Нар Ада сочился отвращением. – Он разрушил свой город, убил свой род и своих детей и уничтожил наше наследие.

– Он был болен, ачарья Нар Ад. Можно ли винить человека, страдающего от лихорадки, за кашель, пусть даже от его дыхания окружающие заболевают до смерти? Мы должны положить конец его страданиям.

– Покойны будьте, глупые дети. Я не мечтаю лишь об этом, – вмешался Ману. – Свободен буду – и сожгу вас. А потому в плену пребуду. Лишь Дочь Зари меня отпустит, ну а покуда полон грусти.

– Ну, по крайней мере, он нам не лжет, – съязвил Нар Ад. – И кто это Дочь Зари? И откуда, во имя Семи преисподних, ты знаешь санскрит?

– В Виденьях слышал эту речь. И благороден он, как меч.

Нар Ад фыркнул и отвернулся, а Паршурам повернулся к Нале:

– Ты переписываешь?

– Прости, ачарья. – В хриплом голосе Налы слышалось отчаяние. – Раны стерли некоторые буквы. Но я закончила.

Паршурам принялся разглядывать, что написала Нала, а Ману заговорил снова.

– О бард, играешь ты на лире? – спросил он. – Сыграй для света солнечного в мире.

Масха, охваченная любопытством, обернулась. Нар Ад как раз осматривал лиру, которую только что достал из артефактов, разбросанных вокруг креста Ману. Сделанная из стекла лира странным образом отражала пламя факелов, окрашивая все вокруг в синие тона. Струны светились, как будто были сделаны из света.

– Та лира, что держишь в руке, ее гандхарвы отдали мне. Отдали приветственным даром давно, за век до тюрьмы, мне ж здесь быть суждено.

Гандхарвы реальны? Нар Ад, несомненно, задумался о том же: его пальцы дрогнули.

– Воспой тот свет, что прочь ушел, когда ты выйдешь за границы. И пой отныне хорошо, ведь эта лира вне пределов.

Масха обернулась; Нала начала читать строки, от которых зависел мир:

– Я знал, что я гений,– сказал Нар Ад, театрально почесывая подбородок и закрывая глаза.– Мы уже знали, что ему было суждено восстать в день зимнего солнцестояния, и это предсказание,– он указал на текст Налы,– лишь все подтвердило. Львы. Совершенно очевидно – Магадх. В чуде, воплотившемся в Ма и что-то дальше. Я написал книгу о чудесах – это, несомненно, Вирангават, чудо, воплотившееся в Магадхе. Когда заканчивается одна война. Перемирие заканчивается где-то ближе к зимнему солнцестоянию. А еще это день Имперского состязания. Сын Тьмы восстанет в Вирангавате на Имперском состязании.

Масху и остальных охватил шок. Шок уважения.

– Блестяще! – широко распахнув глаза, выкрикнула она, да так, что закашлялась. – Из тебя вышла бы прекрасная Матрона, ачарья!

– Я оставлю это в… – Нар Ад еще не успел договорить, когда Ману внезапно взвизгнул, напугав до полусмерти всех, кроме Паршурама:

– Покиньте город до заката, иначе вам это чревато!

Масха уставилась на песочные часы, которые Паршурам держал в руке. У них оставалось еще два часа до наступления темноты. Она снова оглянулась на Ману.

– В мире, из которого вы пришли, сейчас сезон мертвецов? – все так же запрокинув голову, спросил Ману. – Вы ведь знаете, что зимой дни становятся короче.

Головы Шри и Налы одновременно повернулись к западу, их глаза расширились, словно они услышали звук, неслышимый для остальных. Но Масхе было не до них. Ману был прав. Отсюда, из пещеры, небо не было видно, но Тьма уже скрадывала солнечный свет, льющийся из отверстия наверху, а значит, можно было не сомневаться. Они опоздали. И, словно в подтверждение этому, в воздухе раздался крик.

На этот раз его услышали все.

Изо рта Ману вырвалось белое дыхание.

– Бегите.

 Шри мчалась вперед, суставы болели. Дышать становилась все труднее, сердце ныло, а последнее предупреждение Ману эхом отдавалось в ее голове.

– Помни, когда услышишь скорбный вой, не позволяй ему терзать твой слух.

Внезапно она почувствовала, как ее поднимают в воздух, и она поспешно прижала к груди господина Номнома. Это, наверно, дракон! Орран, мой герой. Но заунывный вой все доносился сзади, а не сверху. Разве дракон не должен летать? Если рисунок дракона, который Масха показала Шри, соответствовал действительности, он будет очень смешно смотреться, бегая трусцой по улице. Шри не смогла удержаться от смешка – это был старый способ бороться со страхом.

Ману сказал им найти дом с неповрежденной крышей и крепкой дверью. Здесь это было все равно что найти блудницу без зуда Каамы. Она, запрокинув голову, хихикнула: отражения кружились над головой, выплясывая, как на унылом карнавале. Ее голова дернулась, когда Орран остановился, и, прежде чем она осознала, что происходит, лицо, отражающееся в небесах, сменилось трещинами на потолке.

Орран опустил ее на пол, а сам бросился закрывать окна, а Нала закрыла дверь – и комната погрузилась в темноту. Паршурам нарисовал в воздухе символ, и перед ним возник шар света. Масха, как и следовало ожидать, ахнула, а бард закурил трубку, чтобы успокоить нервы. Шри едва удержалась, чтобы не попросить сделать затяжку.

– Где Джаах? – спросила Масха, но никто не ответил.

Мистер Номном вылез из-за воротника Шри, и та погладила его по голове, разглядывая полки на стене, уставленные покрытыми пылью банками: многие из них лопнули, их содержимое высохло до хрупкой пленки или превратилось в густую, непонятную жижу. Все банки были затянуты паутиной, а в задней части комнаты виднелся длинный стол. Да и на окнах виднелись ставни. Это аптека! Точнее, была аптека. За стеной послышался вой, и Шри обернулась.

– Дракон близко, – сказала Нала. Разумеется. Она ведь тоже все слышала. – Значит, господин Чалаккха потерпел неудачу?

Шри нахмурилась, обернувшись на окна, которые закрыл Орран.

– Это всего лишь дракон. Я с ним разберусь. – Паршурам натянул свой огнеупорный хауберк, а Нала вытащила кинжалы.

– Всего лишь дракон. Всего лишь? – спросил трусливый бард. – А если нет, ачарья?

– Нам нужно уйти отсюда до наступления темноты. И не только потому, что без ванары нам придется самостоятельно переплывать бездну, но и потому, что каждый час или два, проведенные здесь, – это неделя в нашем мире. Переживет ли наш мир, если мы пропустим день зимнего солнцестояния, бард?

Нар Ад вздохнул, наблюдая за приготовлениями Паршурама. Масха запела молитву, к ней присоединился Орран, крепко державший за руку Шри. Они оба стояли в дальнем конце комнаты: Шри забралась на длинный стол, чтобы лучше видеть.

И как раз в тот момент, когда Паршурам подошел к двери, чтобы открыть ее, снаружи заплакал ребенок. Человеческий ребенок.

 У Масхи не было никакого опыта общения с человеческими младенцами, она никогда в жизни их не видела, но она сомневалась, что они умеют стучать в дверь. Наверняка это был дракон, плачущий как младенец. Потому что сейчас это существо колотило в дверь изо всех сил. Масха завизжала. Стук усилился, став более сердитым. Звук был просто безумным. Паршурам потянулся к дверной ручке, готовый покончить со всем этим разом, но Нар Ад оттащил его назад и покачал головой. Паршурам нахмурился, и в этот миг плач и стук прекратились. Тишина плыла мягким призраком среди людей, застывших в комнате, а потом за дверью раздалось тихое воркование, и не осталось никаких сомнений: там младенец!

– О, Семеро, сжальтесь, – сказала Масха, направляясь к двери. Нала оттащила ее назад, слишком взволнованная, чтобы говорить. Масха ошарашенно уставилась на спутников. Как они могли не вмешиваться, когда снаружи рыдал ребенок? Он ведь хочет лишь одного, чтобы его приласкали и покормили. Масха это понимала. Нужно было пойти к этому ребенку, показать, что миру можно доверять, что вселенная добра к нему.

Но за стеной вдруг послышался женский голос.

– А, вот и ты. Ты нашел их? У них была еда? – спросила какая-то женщина на Первом языке, похоже, она обращалась к своему младенцу.

– Мы должны им помочь! – настойчиво зашептала Масха, и Нала зажала ей рот ладонью, заставляя замолчать. Но ладони Налы были выпачканы мраморной пылью, и Масха закашлялась и этим все испортила.

– Тут кто-нибудь есть? – Женщина умоляюще принялась стучать в окно. – Пожалуйста, мы оказались в этом городе в ловушке. Да, верно, оказались. Так давно, что мы и не помним. Мы так проголодались. Мы так долго ничего не ели. Пожалуйста!

Сзади на санскрите заговорила Шри:

– Что она сказала?

Но ей никто не ответил.

– Возможно ли это? – Нар Ад постепенно успокаивался. – Сфера Аган Миан может поддерживать смертных веками. Думаю, это люди Ману, которых Племена оставили здесь, – возможно, они не пострадали от Сосуда и просто бродят здесь.

– Во имя милосердия,– умоляла женщина снаружи, ее голос разбивал Масхе сердце.– Мое дитя… Заберите хотя бы его.– Ребенок снова заплакал, его крики терзали душу. Вот оно!

Масха впилась зубами прямо в забинтованную руку Налы и взвизгнула:

– Боги не разрешают нам быть такими жестокими! – Кинулась к двери.

Паршурам двинулся, чтобы преградить Масхе путь к двери, но она распахнула ставень.

И в дом вошла мать… И она не была человеком.

 Нала почувствовала, как укус Масхи вернул воспоминание о припадках, и ужас охватил ее. Переплыв озеро, она забыла пустить кровь, и теперь простое прикосновение зубов к коже заставило пульсировать каждую венку. Возможно, если бы после озера она пустила кровь, все закончилось бы иначе, но сейчас она, содрогаясь от боли, упала на пол, беспомощно наблюдая, как через окно входит призрак.

Женщина семи футов ростом стояла неподвижно, как камень. Облака, должно быть, чуть сдвинулись в небе, потому что женщина почти что плавилась в зловещих потоках сумеречного света, и Нала вдруг поняла, что женщина не была неподвижна… как камень.

Она и сама была из камня.

Остатки человеческой плоти пятнами расползались по ее лицу. Из ее пустых глазниц сочились тараканы, прячущиеся у нее на губах.

Каменная Мать наклонилась, пролезая в окно, двигаясь на четвереньках, как огромный безволосый паук. Выше талии она была обнажена, и гигантские мясистые груди болтались, как яйца, вываливающиеся из брюшка жука. При каждом ее движении слышался скрежет, как будто грохотал жернов. Нала заледенела, почувствовав, как в позвоночник впились холодные когти страха.

– ПОМОГИТЕ. МОЕМУ. МАЛЫШУ, – закричала Каменная Мать, а затем оглушительно завизжала. Ее рука взметнулась вверх и сомкнулась на глотке Масхи: ноги Оракула оторвались от земли.

– Нала! Верни Масху!– рявкнул Паршурам, швырнув во врага топор, тот полетел, вращаясь в воздухе и мерцая золотой инкрустацией. Женщина чуть повернула голову, разглядывая Паршурама, топор ударил ее по лбу… и упал с таким лязгом, как будто ударился о стену. Каменная Мать, на мгновение вздрогнув, ослабила хватку на горле Масхи. Ноги девушки коснулись земли. Нала попыталась отодвинуть Оракула в сторону, но почувствовала, как ноги начинают деревенеть. Нет! У Налы перехватило дыхание. Только не сейчас! Тело перестало подчиняться. Нет! Нет! Приступы захватили ее разум и скрутили изнутри, так что возникло ощущение, что ее голову выворачивают наизнанку. Тело Налы содрогнулось, и она замерла, не в силах пошевелиться.

Парализованная, Нала все же увидела, как Паршурам направился к Каменной Матери – и в этот момент дверь сорвалась с петель и придавила ее учителя. На упавшей плашмя двери стоял младенец. Только был этот младенец ростом с трехлетнего ребенка, и лицо у него было раздуто, как у трупа, извлеченного со дна озера.

– Голоден, – завопил Каменный Младенец.

Каменная Мать махала безвольным телом Масхи перед лицом своего младенца, как подарком, раздобытым на ужасной ярмарке. Ноги Оракула дергались, девушка брыкалась, но все было бесполезно. Глаза Масхи встретились с широко распахнутыми, отчаянными, умоляющими о помощи глазами Налы, но сама Нала не шевелилась. Не могла пошевелиться. На нее снова хлынули воспоминания – жестокие руки Бхима, ломающие ей позвоночник, запах горящей плоти, крики погибающих родных. Та же беспомощность, тот же ужас сдавили ей грудь. Лицо ее матери словно бы соединилось с лицом Масхи, и она увидела, как два облика сливаются воедино, и боль пронзила ее тело. Только не снова. Боги, пожалуйста… только не снова. Просто… пусть она уйдет. Сердце пропустило удар при одной этой мысли – молитве.

И в этот миг Каменная Мать наклонилась и подняла с пола упавший кинжал Налы – его лезвие блеснуло в тусклом свете, как кошачий глаз. А затем, мурлыча жуткую, бесконечную колыбельную, Каменная Мать, все так же глядя на своего ребенка, перерезала Масхе горло.

 Нар Ад услышал тошнотворное бульканье – кровь хлынула из перерезанного горла Масхи, окропив висящую на груди у Оракула семиконечную звезду – медальон саптариши. И это было просто ужасно. А затем Каменная Мать швырнула Масху на пол в сторону своего отродья, и то, отвратительно чавкая, принялось перегрызать жертве трахею.

– О, мне ведь столько всего еще нужно было увидеть. – Эти последние слова будут преследовать Нар Ада вечно. Но что радовало – ее смерть заставила начать действовать Паршурама: хотя сам бард бы предпочел, чтобы Паршурам действовал хотя бы по какой-то стратегии.

Нар Ад предполагал, что бессмертный воин, поверженный на пол младенцем-нежитью, как какой-то жалкий любитель, очнувшись и обнаружив, что одна из его подопечных мертва, а другая совершенно неподвижна, вряд ли сохранит здравый смысл. Конечно, нельзя было ожидать, что Паршурам сообразит, что ему надо рубить по тем частям тела Каменной Матери, которые еще не окаменели, чтоб нанести как можно более сильные раны. Но, к несчастью, Паршурам действовал просто как яростный безумец и пытался зарубить нежить, как одного из многочисленных поверженных им царей. Другими словами, Паршурам, который мог бы спасти их всех от этого каменного ужаса, просто сделал красивый жест.

И именно в момент праздных размышлений Каменный Младенец поднял голову от разорванного горла Масхи и уставился на Нар Ада. Очевидно, что ненасытный обжора сообразил, что если уж выбирать блюдо, то слегка дородный бард, попробовавший все вина и сыры мира, будет намного питательней изможденного Оракула, которую держали на голодном пайке. Каменный Младенец с пугающей скоростью принялся ползти к тому, кого он, без сомнения, счел основным блюдом. И выражение на лице у него было такое, что кто-нибудь помельче точно бы застыл от ужаса – и неподвижность Налы это лишний раз доказывала. Но Следопытов нельзя назвать простыми людьми. Они всегда помнят, что на своей дороге могут встретить и мыто, и монстра. А потому они привыкли действовать быстро.

Нар Ад уже заметил, что Каменный Младенец состоял скорее из плоти, чем из камня. Так что, когда младенец схватил его за щиколотку столь же сильно, как хватает зубами лошадь, – да так, что Нар Ад рухнул на пол, – бард не стал кричать, а всего лишь прижал горячий конец своей курительной трубки к его сгнившим щекам.

И это сработало. Громко завизжав, Каменный Младенец отпустил лодыжку и рванул во тьму. Но, к сожалению для Нар Ада, эволюция долгие годы отбирала матерей, которые были весьма чувствительны к крикам своих детей. Левая рука Каменной Матери к этому времени была почти отрублена и свисала на лоскуте каменной кожи у плеча, правой же она удерживала Паршурама – и вот ее голова повернулась, как у совы, и уставилась на Нар Ада так, что он очень пожалел об этом. И следом она оглушительно заревела – так ревут щенки, которых варят заживо. К счастью, именно в этот миг Орран решил произвести впечатление на Шри и, перешагнув через тело Налы, бросился помогать Паршураму.

Нар Ад прекрасно осознавал, что бывают ситуации, когда не стоит помогать людям, решившим противостоять опасностям.

– Шри, пришло время, когда мы должны выбирать между храбростью и практичностью. Мы можем выбраться через окно, а, Шри?

Та ничего не сказала. Нар Ад хмыкнул. Вот как можно так долго таить обиду? Кто-то привык воспринимать его доброту как должное! Он обернулся:

– Шри, хватит!

Шри лежала на столе. Ее голова вяло свесилась набок, глаза остекленели. А еще она откусила себе язык. Огромный Каменный Младенец навис над ней, нанося ей удары… или нет, не нанося. Он словно заталкивал что-то. О… Толкая. О… Шри была еще жива, и чудовище разорвало каменными пальцами ей пупок и принялось вытаскивать через него внутренности. А потом взяло господина Номнома и затолкало его внутрь Шри – каменная рука погрузилась внутрь по локоть, а затем, уткнувшись лицом в живот Шри, принялось кричать. И оно кричало, и кричало, пока там не начало что-то чавкать.

– Нет! – Орран наконец увидел, что происходит. И, промчавшись мимо Нар Ада, он метнул копье так, что то пригвоздило голову Каменного Младенца к стене.

Обернувшись, Нар Ад мог только наблюдать. Наблюдать, как Каменная Мать проходит мимо него, – и казалось, что это идет статуя. Она двигалась быстро, намного быстрее, чем это было возможно, но… в то же время как-то прерывисто, рывками, будто чуть смещалась и материализовалась в новом месте. Орран перепрыгнул через стол, чтобы забрать свое копье, и повернулся к ней.

Это было, конечно, ужасно, и можно было не сильно солгать против истины, сообщив, что из глаза Нар Ада выкатилась слеза. И вряд ли кто в целом мире был более потрясен, чем сам бард. Если бы он находился чуть ближе, он бы обязательно попытался напасть на врага. Но хоть бардам и не чужда некая мстительность, они все же могут реалистично смотреть на вещи, а потому ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что если стакан наполовину пуст, то он и наполовину полон.

Один монстр был мертв.

Другой монстр был занят.

Он второй раз за день удержал рвущегося вперед Паршурама:

– Мир или солдат?

Паршурам хмыкнул, а затем, не став спорить, закинул на плечи бьющуюся в конвульсиях Налу, перепрыгнул через труп Масхи и выбежал прочь. Нар Ад последовал за ним, задержавшись лишь на мгновение на пороге – и то потому, что услышал писк. Он привык доверять интуиции, но все же не смог справиться с любопытством и оглянулся. Изо рта Шри выполз покрытый ошметками кишок господин Номном: едва живой, но все же живой.

 Нала чувствовала, что она умирает, ее разум разваливался на куски, как изъеденный молью шелк. Обвив руками шею Паршурама, она издала сдавленный всхлип. Каждый удар сердца отзывался в груди ударом молота, каждый вдох звучал как судорожное булькание. Кто-то, возможно Варцин, однажды сказал ей, что понять, что нашла настоящего друга, можно, лишь когда проведешь день без него. Казалось, что ужас от мысли, что остаток всей своей жалкой жизни она проведет без назойливых вопросов Масхи, пропитал ее плоть, как кислота.

Почему Нала вовремя не пустила себе кровь?! Почему она не смогла ее остановить?! Как смогла робкая девушка укусить за ладонь ученицу убийцы и взять над ней верх?! Нала ведь хорошо тренировалась!

– Нала, это еще не конец, – серьезно сказал Паршурам.

Но жалость к себе пропала, будто и не было, – ибо в этот миг из переулка хлынула волна плоти и камня, расползаясь вокруг и заполняя площадь перед ними. Из толпы ужасных тварей выступила Каменная Девушка, единственная из них, кто сидел верхом на лошади, изможденной и тощей. Она вытянула в их сторону длинную тонкую руку и коротко рявкнула. Это был не крик. Это был приказ. Сотни каменных лиц разом уставились на беглецов. И не успела Нала опомниться, как Паршурам, одной рукой держа ее на плече, а второй размахивая топором, ворвался в эту пелену забытого человечества.

 Нар Ад мог лишь надеяться, что Паршурам простил его прошлые проступки и не оставит его позади, поскольку бард едва поспевал за воином. Задыхаясь, он бежал за ним, дрожа от страха, чувствуя, как сбивается с ритма дыхание, и видя, как сверху за ним гонятся его отражения, а снизу – ужасные чудовища. Впереди же размахивал топором Паршурам – пусть он никого и не мог убить, но, по крайней мере, заставлял чудовищ держаться на удалении.

Они мчались вперед, как олени, спасающиеся от лесного пожара, не думая ни о чем, кроме того, что им надо выбраться. Искры и камни танцевали в воздухе – Паршурам мощным потоком прорубал путь их реки меж утесами каменных тварей. Его и самого уже успели ранить – слишком уж ему мешало бьющееся в конвульсиях тело Налы на плече. Руки, ногти, мечи прочертили на доспехах Паршурама дороги, а там, где каменные твари добрались до тела, сочилась древняя кровь.

Но почему на них напали? Если они были теми, кто выжил здесь, почему просто не попросили о помощи? Если бы они не нападали, Нар Ад бы с радостью им помог, но он сомневался, что найдет способ донести до них эти мысли, – и лишний раз в этом убедился, когда увидел, как стоящая неподалеку Каменная Женщина, вырвала кусок живота у валяющегося на земле Джааха – наемника Чалаккхи.

Достаточно было представить, что здесь находятся бедные души, запертые навечно, неспособные умереть, неспособные жить,– и становилось ясно, почему они питали ненависть к чужакам, которые оставили их. Песнь камня, улыбнулся он, чувствуя, как в голове начала складываться мелодия. Идеи всегда приходят не вовремя. И он уже начал обдумывать эту мелодию, как Паршурам нанес размашистый удар по шее Каменной Девушки, так что в глаза Нар Ада брызнула кровь. Впрочем, он уже этого не видел, потому что в него врезалось тело самой Каменной Девушки, – мир, заполненый гортанными криками тварей, закружился, – и они покатились по полу, как любовники, пока он не оказался сверху.

Ведомый инстинктом, Нар Ад ударил Каменную Девушку по голове лирой – раз, второй, третий, – оттолкнул ее в сторону, вскочил, а затем трижды ударил по затылку для пущей убедительности.

– Получи Лиру Вайкуншарда, сука! – Он вызывающе потряс лирой, а затем, осознав, что творит, поспешно принялся извиняться перед реликвией за проявленное неуважение. А когда он поднял глаза, то понял, что его от Паршурама отделяет уже целая шеренга Каменных Людей. Проклятье.

Паршурам, по другую сторону шеренги, с Налой на плечах и топором в руке просто смотрел на них. Потому что их было слишком много. Слишком много. И все же он попытался вернуться, но его уже окружили другие Каменные Люди. Паршурам пытается вернуться за мной. Я знал, что в душе он слабак.

– Эй, старина! – крикнул Нар Ад, стаскивая с головы цветочную нить, скреплявшую его волосы. – Мир или солдат?

В глазах Паршурама открылся мир боли.

– Беги!– закричал Паршурам. Но зачем? Бег подарил бы несколько дополнительных минут жизни, но он тогда бы умер уставшим. Нар Ад не был бегуном. Он был любовником. Он был Нар Адом – бардом – и потому знал: то, что ждет впереди, нужно встречать стильно. А для него стильным было бы спасти мир песней.

– Передай от меня привет Сыну Тьмы.

Паршурам лишь кивнул, рубанув топором двух Каменных Людей, которые подошли к нему слишком близко, а затем повернулся и побежал к горизонту, стараясь обогнать заходящее солнце. Надеюсь, он доберется до пляжа вовремя. Нар Ад провел ладонью по лире, и в голове всплыли лукавые слова Ману. Сыграй для света солнечного в мире. Нар Ад усмехнулся. И, положив пальцы на струны, он понял, этот ублюдок Ману с самого начала знал, чем все кончится. И, вспоминая мандалу Земного Элементаля, единственную, которую он знал, он запел в последний раз.

Воздух вокруг лиры задрожал и искривился. Вокруг струн закружился поднявшийся с земли пепел. Третья чакра в его солнечном сплетении проснулась, и он почувствовал, как превращает звук в некую энергию – разрушительную энергию, заставившую застонать измученную землю вокруг него. По крайней мере, это отвлечет Каменных Людей от преследования Паршурама.

– Вечная жизнь в сплошном одиночестве. Воздвигли мы стены и бросили тебя.

Где-то рычал и кашлял Каменный Люд – они словно бы ему даже аплодировали. Он украдкой приоткрыл глаза.

По стенам зданий вокруг начали змеиться трещины. Земля дрожала под его сандалиями, а в воздухе раздался грохот и вопли. Каменные Дети с воплями бросились в разные стороны, но Каменные Мужчины и Женщины все же остались. Как и его отражения.

– Но мы были высечены из одного камня, братья. Но мы должны были утонуть, а вы должны были взлететь.

Музыка лиры лилась вокруг него, взметая с земли гейзеры смолы и пыли. И мир дрожал от криков Каменных Людей и песни Нар Ада, а потом песня внезапно оборвалась, так и оставшись незаконченной: последняя строчка просто повисла в воздухе.

– О, правду говорил старый воин, мое пение разрушило город, бессмертный город Айран Мачил.