– Помните, царевна, дыхание чересчур уж расхвалено. – Старая Элла уперлась коленом в спину Вахуры и потянула за шнурки ее корсета с такой силой, словно пыталась перерезать ее пополам. – Перевязанный самыми тугыми узелками подарок радует больше всего.

Но Вахура ее не слушала. Легкие надрывались от нехватки воздуха, а сама она шептала молитву, чтобы хоть на этот раз лиф платья удержал ее грудь. Было уже три попытки, и каждый раз одна из спрятанных под тканью близняшек все норовила выскочить наружу. Дизайнер корсетов явно затаил злобу на женщину с большой грудью. По крайней мере, теперь она знала, что, если ее кокетство не поможет очаровать Бхагадатта и заставить его расстаться с его величайшим сокровищем, она всегда может чем-нибудь блеснуть перед ним. Вахура усмехнулась, как наяву увидев эту сцену, и тут же пожалела об этом, слишком уж сильно заболел живот.

– Отлично. Шнурки на талии напомнят о том, что знатные дамы с презрением относятся к громкому смеху. В лучшем случае, что они могут себе позволить, это застенчивая улыбка. А теперь выдохните, царевна.

Вахура выдохнула изо всех сил, и Элла натянула шнурки с такой силой, словно пыталась сдержать бешеного быка. Что-то невидимое прорвалось сквозь ткань, и Элла отпустила завязки. Отдача должна была толкнуть Вахуру вперед, но та не сдвинулась с места, замерев в напряженной позе. Бард, затрудняющийся подобрать сравнение, привел бы в пример камертон.

– Подойдет. А теперь держите осанку прямо.

Как будто у нее был какой-то выбор. Она терпеть не могла носить одежду, которая показывала бы слишком много кожи, и при этом ненавидела мнение, что женщины, не носящие подобных нарядов, чересчур немодные. Но на карту было поставлено слишком многое, и потому она не могла подвергнуть сомнению все устои благородного общества. Она повернулась к зеркалу. В отражении она увидела страдающую рыжеволосую женщину, одетую во что-то похожее на темно-синюю блузку, перевоплотившуюся в корсет. Что радовало, страдала она вполне по-царски. Непослушные рыжие волосы были собраны на затылке и скреплены сеточкой с драгоценными камнями, украшенной пучками кобальтовых перьев. Глаза, обведенные ярко-синей каймой, гармонировали с расшитой вручную юбкой, переливавшейся всеми цветами от кобальта до лесной зелени. Из украшений на ней было лишь колье с сапфирами идеальной огранки, разом притягивающее все взгляды к декольте. Элла поправила легкую дупатту из черной органзы с фестончатой каймой, «небрежно» перекинутую через плечо.

– Я похожа на павлина. Как я вообще позволила тебе уговорить меня на это?

– Всего лишь легкий привкус мрачности с долей элегантности. Серым бы это понравилось.

– Но зачем это колье? С ним кажется, что мне перерезали горло.

– Он обладает тем, что нужно вам, да. Значит, вы должны обладать тем, что должно понравиться ему.

– Декольте?

– Не думаю, что любая из прочитанных вами книг поощряет грубость в женщинах как добродетель.

– Но все они были написаны мужчинами.

Старая Элла наморщила нос – так она изображала стон.

– Прекрасно. Тогда ответ – да. Из всех изгибов тела ложбинка меж грудями – самая соблазнительная, она сулит большие возможности, ибо не поддается даже осаде пота; лишь усиливает его течение. Она соблазнительна, но не соблазняет, она отвлекает, но не требует, она – ядовитый дротик, таящий в себе силу притяжения.

– Ты словно повторяешь текст из книги, написанной мужчиной, но… Я не стану этого отрицать. В твоих мыслях есть что-то очень неправильное и в то же время очень соблазнительное.

– Именно так. Мораль – это прибежище тех, кто благословлен обычной жизнью.

– И это не относится к царевне-разбойнице, пытающейся вырвать сокровище у царевича-ракшаса.

– Именно. Простите, царевна, но теперь я должна раскрасить ваше лицо.

– Ты ведь сделала это перед тем, как я начала одеваться.

– Верно. Теперь я должна расписать все так, чтоб красок не было видно. – Элла наклонилась, размазала разные краски и пудру по руке, как по мольберту, и принялась сновать по коже Вахуры кончиком пальца, одновременно напевая сонет, который, как с ужасом поняла Вахура, Элла сочинила сама.

Щеки Вахуры залились краской.

– Элла… пожалуйста, хватит.

– Элла… Я знаю, что поставлено на карту. Пожалуйста. – Вахура почти умоляла, и бегущие по щекам слезы грозили свести на нет всю работу Эллы. – То, что я чуть отвлеклась, не означает, что моя решимость поколебалась. Я спасу ее!

Она расстегнула медальон, висевший у нее на шее, и протерла его шарфом, а затем машинально расстегнула крошечную застежку, и тот распахнулся. Дождевая вода просочилась сквозь медальон, но за стеклянной перегородкой все так же улыбалась начертанная углем веснушчатая девочка, чьи глаза были спрятаны за шелковым платком.

Они не были похожи на сестер. Ее сестра была так красива, что Вахуре хотелось плакать. А еще, когда она видела Вахуру, ее лицо сияло от радости.… Вахура снова поняла, почему она не может ее предать.

– Я спасу ее, – повторила она.

– Это справедливо. Если вы будете знать, что просто балуете себя, а не обманываете, – сказала Элла, вновь начиная разрисовывать ей веки. – Бхагадатта будет нелегко соблазнить или манипулировать им. Даже красота Драупади не смогла убедить его сделать ей предложение на панчалском сваямваре.

– Можно подумать, Драупад позволил бы ракшасу претендовать на его дочь. И он ведь не хотел устраивать Конклав. Так что не такой уж он и предусмотрительный.

– Вы уверены, что готовы рисковать судьбой сестры, исходя из этого предположения?

– Что я могла сделать, Элла? – Вахура в ярости вскочила, но Элла крепко схватила ее за плечи и усадила обратно на стул. Вахура сдалась. – Если бы я осталась сидеть здесь, я бы только и могла ждать. Ждать, когда он даст мне аудиенцию. Он ведь прислал сообщение, что встретится со мной после пира за Позолоченным столом Дарения? Ты же знаешь, я никак не могу это ускорить. Все, что я могу, – ждать…

– Тогда подождите еще немного. Пир почти начался. Сам Конклав состоится всего через несколько недель, а это значит, что всему миру придет конец через несколько недель, когда время, подаренное вам отцом, наконец-то истечет. И это при условии, что он еще не разгадал вашу маленькую уловку и не послал солдат сопроводить вас обратно в Балх в полном свадебном облачении. Не хочу вас пугать, но, по сути, вы единственная, кто может спасти сестру. Но за время этого ужина шансы лишь уменьшатся. Нужно думать лишь о свитках дэвов. Вокруг столько людей – одни приходят, другие уходят. Кто-то поддерживает, кто-то мешает. И нужно знать, кто что делает, особенно когда вас очаровывает какой-то солдафон. – Увидев выражение лица Вахуры, Старая Элла просто покачала головой. – Неужели вы действительно верите, что я не обратила внимания, какая потрепанная одежда и изношенные ботинки на вашем новом приятеле-Смотрителе?

– Ты действительно веришь, Элла, что я, даже отдыхая, хоть на мгновение забуду о свитках дэвов? Ты видела, как я прошла от Семерых до «Клики Розы» – и не оставила камня на камне. Я всего в шаге от победы… как ты можешь думать, что я отвлекаюсь? Ты знаешь… что они значат для меня. Ты знаешь, что я первой увидела, что мама собственными руками выколола себе глаза. Ты знаешь…

– Это все, что я хотела услышать, – сказала Элла, довольная тем, что Вахура, одержав победу в ее воображении, теперь победит и в реальности. Она низко склонилась перед своей подопечной. – Не разрушайте мои старания. К счастью, во всем мире бюст ценится больше, чем ноги, – сказала Элла, проводя щеткой по декольте, словно вытирая пыль с вешалки. – Приехавшие на Конклав чайны обожают маленькие ступни, и их женщины стягивают их повязками, чтоб они остались столь же миниатюрными.

Вахуре потребовалось время, чтобы успокоиться, в то время как Элла, разозлив ее, перевела разговор в безобидное русло. Вахуре следовало бы привыкнуть к этой подлой тактике своей гувернантки, но правда, услышанная ею в речах старухи, попросту вывела ее из себя. Взяв себя в руки, она заговорила снова:

– Мысли о боли приводят меня в чувство, но я все сильнее чувствую, что разницы между петлей на шее и шнурком, стянувшим мне талию, почти не осталось.

– Знаете, удушение может быть эротичным. В храме мне это очень нравилось…

– Мне не нужно, чтобы мои уши были на тон темнее моих щек.

– При всем уважении, царевна, вы склонны к ханжеству.

– Это качество ценят нормальные гувернантки.

II

– Если я хоть раз отрыгну воздух, корсет лопнет. Зачем ты накормила меня перед ужином, Элла?

– Ужины предназначены не для того, чтобы на них ели, а для того, чтобы на них танцевали. Я уверена, царевне бы не понравился разговор с Бивнем, у которого в зубах застряло мясо, или если бы он дышал на нее чесноком?

– Что бы я без тебя делала, Элла?

Элла не промолчала: на этот вопрос было много ответов.

– Теперь, когда принцесса прополоскала рот порошком соли и шалфея, могу я предложить ограничить рацион напитками и, если вы вдруг почувствуете непреодолимую потребность что-то пожевать, виноградом или дольками апельсина.

– Честно говоря, я бы предпочла просто вздохнуть.

– То, сколь гостеприимен Конклав, показывает, что Бивень намерен произвести на гостей впечатление, а значит, он весьма амбициозен – и в этом его главная слабость. А значит, вам уже есть чем воспользоваться.

– Какое счастье, – сухо заметила Вахура.

– Мы пришли.

Вахура, несмотря на всю свою нервозность, любила грандиозные мероприятия. Чем больше толпа, тем больше возможностей узнать что-то новое. В конце концов, знание подобно бесконечному, скользкому утесу самодовольства, по которому ты карабкаешься наверх и постоянно боишься упасть вниз, если не зацепишься крючьями. Утесу, созданному не только из книг, но и из культуры, опыта и, самое главное, взглядов разных людей. С этой точки зрения, приближающиеся события были не значительней самого Конклава.

Сотни свечей разгоняли темноту, наполняя огромный зал ползучими тенями, заставляя сверкать драгоценные камни, мерцать короны и переливаться многочисленные четки. На лбу гостей уже выступили похожие на маленькие бриллианты капельки пота, и всем им не терпелось отыграть свою партию, получить награду и вернуться в земли, где о такой сильной влажности можно было лишь слышать. Со своего места Вахура уже разглядела три ухмылки, две вымученные улыбки и одну откровенно вздымающуюся грудь. Вахура задавалась вопросом: сколько времени потребуется этим гордым дамам и господам, чтобы устать от мирного собрания и превратить его в своеобразное продолжение сваямвара.

Что касается женщин, то их было не так много, как Вахуре хотелось бы, и при этом гораздо больше, чем она ожидала. Внимание царевны привлекла женщина, сидевшая на высоком табурете, выставив напоказ кожу на бедре, словно сыр в мышеловке. Незнакомка была молода и худощава, но при этом очень мускулиста. Протянувшаяся через все лицо вуаль оставляла открытыми лишь миндалевидные глаза. Одетая в алый жакет и отделанные изумрудным кружевом юбки, она производила впечатление человека, привыкшего к тому, что все ее невысказанные желания тут же исполняются. И самое главное – подозрения Вахуры тут же подтвердились, потому что стоило даме поморщиться, чтобы чихнуть, и стоявшие вокруг мужчины тут же протянули свои платки. Но даже это она проделала с грацией тигрицы, хотя Вахура вынуждена была признать, что никогда не видела, чтобы тигрица чихала. Впрочем, незнакомке удалось сдержаться, и она принялась шмыгать носом, учтиво улыбаясь в ответ на протянутые платки.

– Думаю, нам туда… не стоит идти. Кажется, она не любит компанию, Элла.

– Разумеется. – Элла прищурилась. – Она матриарх Читрана.

– Из Манипура?

– Верно, царевна.

– Это не то королевство, где…

– Да, то самое, где королевам гораздо легче сменить мужа, чем фамилию. Речные жители часто называют ее принцессой, а не по августейшему титулу, так что будьте осторожны, когда с ней обращаешься. Последний человек, что посмел ее так оскорбить, потерял палец.

– Как интересно! Они правят, как бонобо, в то время как мы ссоримся, как шимпанзе. Может быть, я смогу спросить ее о том, как они относятся к патрилинейным обществам.

– Мой долг напомнить вам о вашей задаче не спускать глаз с главного приза. Я верю, что вы способны увлечься беседой с ней, пока Бивень будет встречаться с остальными правителями на другом конце зала. Хотя возможно это… ох… и не имеет значения.

Вахура проследила за ее взглядом и заметила госпожу Сокарро, правую руку Бивня. На ней было синее зимнее сари, прекрасно скрывающее все ее изгибы. Сари было усеяно крошечными сверкающими, словно вырезанными из ночного неба, кристаллами. Ее волосы оплетали светящиеся зеленые лозы, из листвы которых элегантно выглядывали витые рожки. Сокарро наткнулась на взгляд Вахуры и сердито нахмурилась – пусть та и старалась не глядеть ни на ее уши, которые, по слухам, были отрезаны людьми, ни на ее нос, потерянный тогда же и сейчас замененный на прочный, стальной, с острой, как игла, кромкой.

– Возможно, мы можем пойти другим путем.

– Согласна.

Вахура и Старая Элла были не единственными, кто постарался оказаться как можно дальше от Сокарро. Вокруг нее было пусто, как на поле боя. И все же эта пустота была гораздо меньше, чем та, что образовалась вокруг госпожи Асмаи из Матхуры. Жители Матхуры были нежеланными гостями в Древесном городе, и Вахура не могла не восхититься госпожой Асмаи за то, что та проявила мужество, прибыв на Конклав, пусть даже у самой Вахуры не было никакого желания встречаться с ней. Обмолвись Вахура с матхуранкой хоть словом – и она навеки стала бы изгоем.

Уже не в первый раз за этот вечер Вахура пожалела, что рядом нет ее Смотрителя. Прошло так много времени с тех пор, как она разговаривала с кем бы то ни было, что она и забыла, что такое обычная речь. Багор был таким обаятельным, таким остроумным и относился к ней с таким уважением – так, как к ней не относился никто из ее родичей. Он, несомненно, мог бы сейчас ее развлечь изысканными шутками или философскими размышлениями о модных тенденциях августейшего собрания. Возможно, она могла бы сейчас пообщаться с другими жителями Древесных городов, но их она практически здесь и не видела. В основном здесь были разные артисты, художники, поэты, все те, кого послы людей привезли с собой, дабы они поведали всем о Конклаве и прославили посланников в веках.

И если говорить о людях, здесь было слишком много кшарьев, и все они, казалось, жаждали, чтобы разразился хаос. У них практически руки чесались наложить тетивы на стрелы, взмахнуть топорами и вытащить ятаганы из ножен. Упустив шанс показать всю свою воинственность на Желтой Свадьбе, эти кшарьи не собирались упускать второй шанс, если бы он представился. Но больше всего из колеи выбивало отсутствие Железного Ордена. Хотя, надо сказать, дышалось от этого – пусть и в этом ужасном корсете – намного легче.

Кроме кшарьев, здесь еще были и торговцы драхмы со всего мира. Здесь присутствовали капитаны кораблей из Калинги в шляпах с перьями и медными серьгами в ушах, купцы с густыми бородами из Касмиры и даже приехавшие из-за Май Лайя Драхмы с миндалевидными глазами – и все они мечтали о выгодных сделках.

Но Бог отказался уступать золоту. Пара жриц из Ордена Семи с выбритыми до черной щетины головами, седой Шаман из Камрупа, шея которого была увешана листьями, и одетый в черное жрец Унни Этрал вели оживленный спор. Даже веданские жрецы Оранжевого Ордена перестали притворяться смиренными служителями и сменили грубые оранжевые одежды на шафрановый шелк, меха и сверкающие рубины. Семь колец были символом саптариши, и поэтому она понятия не имела, что могли означать дополнительные кольца на их пальцах. Лишь рядом со жрецами не было никого из местных сопровождающих, которые были заняты в качестве гидов, переводчиков или просто надоедливых приставал. А еще такого сопровождающего не было у Вахуры, потому что она два дня подряд распрашивала своего сопровождающего обо всем подряд, и после этого он перестал показываться ей на глаза.

– Как поживает моя любимая Орлица?

Вахура обернулась и увидела, что к ней направляется господин Шалья из Мадры. Ласковый, рано полысевший, похожий на доброго дедушку, Шалья, стараясь скрыть тройной подбородок, отрастил нелепую белую бороду. На висевшем у него на груди огромном топазе, окруженном бусинками из ляписа, был выгравирован символ Мадры, а поверх него была накинута мантия из серого бархата, украшенная изображениями сотен серебряных айраватов.

– Господин Шалья, – поклонилась Вахура, – как всегда, одет роскошнее всех.

– Если речь об этом крошечном камушке… я просто взял первое, что нашел, – небрежно откликнулся он, а затем разразился громким смехом. – Я делаю все, что в моих силах, чтобы чувствовать себя молодым, если уж не получается выглядеть молодо.

– Мудрецы сказали бы, что вы нашли секрет жизни.

– Пусть мне и не нравится это серое одеяние, меня заставили его надеть.

Теперь, когда Шалья прямо на это указал, Вахура увидела, что Кичак из Матсьи был одет в кремовое, Сушарма из Тригарты – в пурпурное, Судакшин из Камбоджи – в красновато-зеленое, но при этом каждый из посланников одновременно носил темно-серый плащ, дабы порадовать хозяина Конклава. Вахура задумалась, не следовало ли ей тоже надеть на себя что-нибудь серое.

– Я приношу извинения за то, что пропустила вашу речь, мой господин. Я опоздала…

– Чепуха. Женщины никогда не опаздывают. Это просто остальные приходят рано. Должен признаться, я только что исправил то, что госпожа Раша сказала в Магадхе об императорах. Вы с ней встречались? Нет? Очаровательная женщина. Так, возвращаясь к нашей речи. Каждый раз, когда я открываю Конклав, у меня пересыхает в горле. Список вещей, о которых я не мог сказать, длиннее, чем эта чертова мантия. Это была все та же тарабарщина о единстве и мире. Вы не пропустили ничего скандального. Ходили слухи, что должны были прибыть даже наследный царевич и его жена Лебедь, но мы не увидели никаких признаков магадхских послов.

– После всего, что вы сделали, чтобы укрепить союз между Империей и Востоком, магадхцы, по крайней мере, могли бы проявить уважение.

Шалья усмехнулся:

– Секретные соглашения могут остаться секретными?

– Полагаю, мы не можем этого знать, – откликнулась Вахура. – Но если это так, то почему отсутствует Магадх? Я надеялась узнать о Молодом Льве.

– Я слышал, что их корабль попал в беду и задерживается. Осмелюсь сказать, это хорошая новость. Сахам Дев – столь же никчемен, как и мой сын, это жалкая овца, родившаяся в пещере. Император, несомненно, послал его, чтобы держать от себя подальше.

– Он скован узами своего тела.

– И равен тому, что он выплескивает в ночной горшок! Он не должен сесть на трон. Жаль, что дочери императора покончили с собой. Они были в том возрасте, когда их можно было выдать замуж повторно и они могли бы родить наследника, достойного Джарасандха. И все же я надеюсь, что принц Сахам появится на Конклаве вовремя. А что касается Орлов… вы не поверите, кого они прислали в качестве своего представителя! Нет, не обращайте на это внимания. Хватит политики! Скажите мне лучше, как старому скорпиону удалось отослать вас так далеко от своей тени? Аж на Восток! Осмелюсь предположить, что вы – самый молодой посол здесь, если не считать этого болвана Калявана. Вы видели, как он был одет?

Вахура видела. Грек не потрудился переодеться и пришел в кольчуге из вареной кожи и нагруднике из серой стали, а из-за правого плеча у него торчала украшенная рубинами рукоять длинного меча. Шалья продолжил:

– Каляван так же одержим идеей стать воином, как я – стремлением выглядеть модно. Увы, но мальчишки, владеющие мечами, – вторая по значимости неприятность моей жизни после непрекращающегося шума дождя в этом проклятом городе.

Вахура была рада, что Шалья попросту наслаждался звуком собственного голоса, задавая один вопрос за другим и позволяя ей выбирать те, которые не требовали лжи.

– Каляван действительно слишком высокого мнения о себе. То, что он разогнал дикарей, не означает, что он может считать себя непобедимым. Победа над жителями леса не означает, что ты не побежден.

– Полагаю, он знает это, принцесса. Надеюсь, он получит свой шанс на славу, став под руку императора во время битвы с Матхурой.

Вахура в этом сомневалась. Независимо от того, насколько искусен солдат, лишь царь получает лавры после выигранной битвы.

– О, семь преисподних! – Шалья бросил мрачный взгляд на прекраснейшего из виденных Вахурой юношей – и заодно двоюродного брата самой Вахуры. Накул, младший сын Панду и близнец Саха Дева, родич Шальи через Мадри, вторую жену Панду, что прыгнула в погребальный костер или была брошена в него (в зависимости от того, Черный ты или Красный), вошел в залу. Волосы его были распущены, и меж ними были заплетены косички, украшенные драгоценными камнями. Однако плащ его был красным – и изображен на нем был черный орел, герб бастарда Юдхиштира. Вахура покачала головой. Ссора между ее родственниками становилась просто смешной. Если бы Слепой король узнал, как Накул изменил цвет королевского герба, он бы расцарапал ему всю его безупречную кожу.

– Посмотрите на этого идиота! Говорю вам, он настолько же глуп, насколько и красив. Вот наглец! – Шалья обвел бормочущую толпу слезящимися глазами. – Победа в Панчале, должно быть, вскружила голову Юдхиштиру. Кстати, о голове, а вот и самая большая во всем Арьяврате.

Каляван шел к Накулу, улыбаясь так, как победитель в игре в карты улыбается своим проигравшим соперникам. Он шел, и в душе его пела будоражащая душу кровь, так что он не обращал внимания, что руки ему пожимали неохотно, а то и вовсе сторонились, когда он щедро клал ладони на плечи несчастных, мимо которых он проходил.

– Позвольте мне уйти и вселить страх Божий в Калявана, пока он не перевел мне всю кровь.

Оставшись в одиночестве, Вахура повернулась, чтобы посмотреть, куда исчезла Элла, и увидела, что в конце коридора открылась дверь.

Бивень наконец прибыл.

Одетый в украшенную листьями гульмохара длинную мантию цвета ночи, столь резко отличавшую его от всех присутствующих, Бивень в то же время не нуждался в том, чтобы выделяться одеянием – столь черны были его длинные, заплетенные в косу волосы, столь сера была его кожа, напоминающая цветом грозовую тучу, и столь красны были его рубиновые зрачки в черных, как расцвеченный звездами мрак, глазах. И все же одежда его была великолепна. Его рубашка была сшита не из коричневого хлопка, а из нитей лозы, переплетенных так близко, что едва можно было разглядеть завитки, а то, что Вахура сперва приняла за черный плащ, украшенный алыми листьями, было сделано из крыла какой-то гигантской, несомненно вымершей птицы, возможно джатаю. Вахура пожалела, что не может как следует разглядеть лицо Бивня: оно было скрыто за полумаской, которую носят обычно царские особы, и она тоже была весьма красива.

Бивень быстро обошел ближайших к нему встречающих, пожав руки нескольким как-то выбранным им послам. К этому времени уже весь зал повернулся в сторону Бхагадатта.

Наконец Бивень, все так же скрывая лицо за полумаской, уселся на богато украшенный трон, предназначенный для хозяина Конклава, – так, должно быть, делала Драупади, когда ее после сваямвара заставили выйти замуж за пятерых мужей.

Он держался весьма горделиво, как и подобает Бивню, правившему множество зим, но плечи его говорили, что он молод и силен. Выживший монарх Камрупа, Бивень Древесных городов, Бхагадатт был славен своим могуществом и среди людей, и среди ракшасов. Вахура предположила, что сейчас как раз пришло время представиться ему, поклониться, а затем увлечь его оживленной беседой об эпидемиях, когда настанет подходящий момент.

Ей не пришлось долго ждать в очереди. Взойдя на возвышение, она провела ладонью над его рукою в традиционном восточном приветствии. Кожа Бхагадатта была темно-серой, как у Смотрителя, и так же, как у него, напоминала кору дерева, и так же пахла яблоками, так что она решила сообщить об этом наблюдении Бивню, как только предоставится такая возможность, и посмотреть, что из этого получится. Она подняла взгляд и в тот миг, когда он снял полумаску, увидела, что его глаза, алые, как кровь в закатных морях, смотрят прямо на нее.

В этот миг Вахура от всего сердца пожелала, чтобы у нее хватило отваги Сатьябхамы подняться на возвышение и влепить ему пощечину. Не в силах сдержаться, она только и смогла почти что выкрикнуть:

– Чтоб твою мать комары съели!