I

Если верить песням знаменитейших бардов, лучше всего впервые увидеть Розовый город Хастина с палубы лодки, плывущей по реке Ямуна на восходе солнца. Все в один голос утверждали, что лодка должна была проскользнуть в город в тот миг, когда восходящее солнце разгоняло тени, накинутые на крыши розового кварца Короны и сапфировый купол Гребня. Барды пели, что для того, чтобы в этот миг остаться равнодушным, твое сердце должно быть крепче, чем хранилище у скряги. Пожалуй, именно поэтому Чалаккха и не пожалел денег, чтобы войти в Хастину через реку на рассвете?

Так что вполне объяснимо, почему Масха была в отвратительном настроении, когда ей сообщили, что они втроем войдут в Хастину по суше, причем ночью, когда небо над головой темнеет, превращаясь в гангренозный синяк. И уж конечно, ни один бард не обмолвился, что, если идти по иному маршруту, ты увидишь лишь море лачуг, простиравшихся от Воронов до виднеющегося на горизонте пятна, которое в песнях называлось Розовой стеной – именно она и защищала богатеев от вони рештов.

И Нала могла понять, от чего требовалось защищать. Посмотри вокруг – и создавалось впечатление, что ты оказался во сне. Точнее, в кошмаре. Вороны казались каким-то нагромождением зданий, зажатых в тисках лавочек и торговых прилавков,– и ничего из того, что там продавалось, нельзя было купить без опаски. Возникавшие из ниоткуда женщины совали в самое лицо товары, от которых несло вонью тухлой рыбы и прокисшего молока – и от одного этого сводило живот. Из окон смотрели грязные и изможденные мужчины. А на улицах, заваленных мусором, играли чумазые и оборванные дети. Должно быть, дела Союза идут вообще неважно, раз местные жители могут похвастаться лишь своей нищетой. Какие царевичи, таков и город.

Перед воротами в Розовой стене царила огромная давка. Над головами людей поблескивали наконечники копий стражи. Солдаты не пускали жителей города из него, но толпа все напирала, кого-то вытолкнули наружу, кто-то упал на корточки в грязь – и все отчаянно пытались попасть в Короны.

– Я намин, а не решт! Только потому, что мой дом здесь…

– Но у меня есть пропуск!

– Я важный свидетель! Я видел, что случилось с Судамой!

– Я жена Карны! Мне нужно быть там!

Все кричали о том, что именно они заслуживают того, чтобы их впустили внутрь, что именно они самые особенные. Все хотели попасть внутрь. И Нала бы солгала, если б сказала, что она не подумала о том же. Хотя бы для того, чтобы сообщить царевичу Бхиму, что она выжила и придет за ним. Каким образом? Сядешь и будешь медитировать, чтоб он умер? Их повозка чуть развернулась, чтобы избежать столкновения, и Нала покачала головой. Сила не может расцвести в бедности, будь то бедность мастерства или обстоятельств.

– Господин, – крикнул возничий, – боюсь, я ничем не могу помочь. Впереди слишком узкая дорога. Можно, конечно, попытаться попасть в Короны по главной дороге. Но для того, чтобы попасть туда в нынешнем месяце, вам придется продать все приданое вашей дочери.

– Все в порядке, – откликнулся Паршурам. – Наша дорога лежит в Вороны. – И он спустился с телеги.

– А что в этом месяце произошло? – спросила Масха.

– Девочка, ты разве не слышала, – радостно защебетал водитель, чувствуя собственную важность от того, сколь громкой новостью он делился. – Со дня на день начнется суд над царевичем Арджуном. Вот почему эти безумные дураки ломятся в ворота так, будто за ними титьки их матери. И пусть сюда пришла вся сотня, но, ба, кого они волнуют? Все хотят увидеть царевну Панчала, соблазнившую и заставившую жениться на себе всех пятерых братьев. – Он понизил голос: – Я слышал, что даже все пятеро не могут утолить ее ненасытность и что, когда ее мужей нет рядом, она восходит на ложе с жеребцами!..

Паршурам громко прочистил горло.

Возничий резко замолк и принялся извиняться перед ачарьей, а потом и перед Масхой:

– Моя вина! Невежливо говорить о том, что творится в чужих спальнях, в присутствии девушки. – А затем кивнул в знак благодарности и резко хлестнул поводьями, стараясь скрыться до того, как его проклянут Осколками.

– Я знаю, что творится в спальнях, – крикнула Масха ему вослед, но возница даже не оглянулся. Она повернулась в направлении Розовой стены и вздохнула. Что касается Гребня, то они могли разглядеть только очертания башен вокруг Купола, но лунный свет и вполовину не так хорош, как солнечный, отражаясь от их пиков красивыми узорами, которые заставили бы глупых девчонок хихикать.

– Мы не увидели даже сверкания сапфиров – они блестят на закате, – проворчала она. – Нужно обязательно обсудить это со Следопытом.

В своей мудрости Следопыт, которого Меру приставил к ним, выбрал для встречи Воронов, и у него, должно быть, были на то свои причины. Но теперь, когда Нала увидела город своими глазами, она тоже жалела, что не смогла увидеть Гребень под лучами солнца. Тогда бы она точно могла проводить ночи, представляя, как однажды войдет в этот замок, оставляя за собой на мраморном полу кровавый след. Она в красках представила красные брызги на белоснежных статуях – кровь Бхима, его проклятых братьев и его суки-матери. Пусть не сегодня, но однажды расплата все же настанет, Бхим. Расплата настанет.

– Почему ты сегодня такая тихая? – Масха толкнула Налу локтем.

– Просто потерялась при мысли о том, как красиво это должно выглядеть днем.

II

До ее ушей донеслась длинная нота, легкая, как облако. Очнувшись от своих кровавых размышлений, Нала поняла, что они уже успели зайти еще глубже в Вороны. Эта часть города казалась безжизненной. Справа и слева теснились полуразрушенные дома со сгнившими ставнями, известка облезла со стен. Во все стороны разбегались крысы, а рывшаяся в мусоре двуногая бродячая собака замерла и глянула на них. В общем, на улицах, если можно было так назвать эти развалины, было довольно тихо, если не считать льющихся по воздуху нот, они плыли в воздухе, как блестящая пыль, попавшая в луч солнечного света, просочившегося в темную комнату.

Нала славилась хорошим слухом и никогда на него не жаловалась, но сейчас ей больше всего хотелось, чтобы бард, кем бы он ни был, прекратил играть. Ноты пронзали ее тело уколами умиротворенности. Она отчаянно попыталась уцепиться за болезненный экстаз своих убийственных грез наяву, но ноты все не утихали. Они струились перед нею, словно бы бесконечно нанося мелодичные удары и одновременно уничтожая все мысли о насилии, заменяя их чем-то похожим на… удовлетворение. Это и есть расслабление?

Паршурам поморщился.

– Только не он,– шепотом взмолился Паршурам – так мог прошелестеть меч, покидающий ножны.– Только не он, – молитвенно повторил он, закрыв лицо ладонями. Неужели он… Испугался? Он даже кулаки сжал, словно раздумывал, не стоит ли отказаться от задания и оставить мир на произвол судьбы.

– Все в порядке, ачарья? – спросила Масха.

– Зачем они послали его? – И, отвечая на свой собственный вопрос, Паршурам сказал: – Это просто заноза в заднице. Мастер озорства, самый подлый трикстер, который наслаждается своими шалостями. Его проделки чаще сбивают с пути, чем помогают в поисках, – продолжал сокрушаться Паршурам, ускоряя шаг. – Будьте обе с ним осторожны. Мелодия, которую он играет, – зло. Он называет ее Раг Бхайрави – Мелодией Бхайрави. Обезоруживающей песней, что притупляет твои чувства и успокаивает твой гнев.

– Зачем Следопыту обезоруживать нас? – спросила Нала.

– Не нас, – сказал Паршурам. – Меня. Он знает, что я здесь. Неудивительно, что Вьяс решил остаться с остальными. Я за это сверну мудрецу шею.

– По крайней мере, она наконец-то выглядит умиротворенной. – Нала указала на Масху, которая с улыбкой на пол-лица кружилась на месте, раскинув руки, как пугало, а та, почувствовав, что на нее смотрят, вдруг замерла и со вздохом открыла глаза.

– Разве это не чудесно, – прощебетала она. – Музыка разом заглушила все беспокойство.

Паршурам энергично поковырял в ухе, как будто намеревался выковырять оттуда застрявшую мелодию.

– Мы в рештских трущобах. Если они увидят такую симпатичную птичку, как ты, то за мгновение найдут, какому мяснику тебя сдать.

– Ты думаешь, я симпатичная? – Глаза Масхи начали наполняться слезами.

– Ей точно нужно научиться расставлять приоритеты, – пробормотала Нала.

Они пошли на звуки музыки и остановились у одноэтажного здания, выглядевшего так, словно его построили в спешке столетия назад. Да и размером оно было не больше загона для овец в Меру. Сквозь щели в плохо подогнанной двери лился свет, а потом сама дверь вдруг распахнулась, и на пороге появился лысый мужчина, несший большую кастрюлю, содержимое которой, вместе с несколькими скелетами голубей, выплеснул на улицу. К объедкам тут же рванула стая ворон, но на них кинулись оборванные решты, которые камнями разогнали птиц и принялись распихивать по ртам нежданное угощение, не прекращая благодарить таверну за щедрость.

Стоило путешественникам зайти, и к ним тут же направился хозяин:

– Полагаю, вы собираетесь посмотреть на Фальшивого Орла, как и любой другой дурак на Севере. Беру по пять монет за комнату и по три за кровать, а если не подходит, ничего другого у меня нет.

– Мы пришли к Следопыту, – вежливо откликнулся Паршурам.

– О, о, – хозяин вытер пот со лба, – бард сидит в углу под нишей. Прошу, не отвлекайте его надолго. Его песни заставили этих балбесов забыть о царевиче Арджуне. Уже пять драк произошло после спора, убил ли царевич щенка этого Карны. – Он покачал головой, пробормотав под нос проклятие. – Бросайте вещи в углу и платите, а я тогда принесу хлеба и эля. – Паршурам кивнул в знак благодарности, и хозяин, облегченно вздохнув, повел его к нише, и было видно, что ачарья просто кипел от злости. Нала поспешила обогнуть какого-то пьянчугу, пытаясь рассмотреть, кто же так разозлил учителя.

У нее отвисла челюсть.

Она узнала Следопыта по портрету, который она неоднократно видела в Меру. И сейчас в таверне сидел, покачиваясь на задних ножках стула и перебирая струны грушевидной лютни, Нар Ад Муни – знаменитый путешественник, прокладыватель дорог и автор книги «Чудеса света».

Сказать, что он выглядел ярко, значило бы недооценить его усилия. Его темно-фиолетовая борода, которая, без сомнения, должна была быть подстрижена наподобие зубцов трезубца, безжизненно обвисла на подбородке. Вокруг сколотых в пучок на макушке волос виднелись фиолетовые цветы. Вместо синей мантии своего Ордена Меру он носил синюю накидку. Рубиновые пуговицы на его небрежно расстегнутой куртке были украшены резьбой в виде бобров, причем нескольких не хватало. За цветастый пояс можно было купить целую корову, если бы на нем не облезла позолота. И лишь лютня с длинным грифом выглядела пока что невредимой.

При виде Паршурама Нар Ад заулыбался так тепло, будто ачарья был его братом, вернувшимся с многолетней службы на границах.

– Ты специально спланировал это, несчастный… – заворчал Паршурам.

– Э-э, э-э, нет. – Нар Ад вскинул палец, призывая Паршурама замолчать, и сердце Налы пропустило удар. – Дай закончить. – И его грязные ногти скользнули по струнам. – Продолжай, дитя.

Нала лишь сейчас заметила девушку в легком платье: та пряталась в тени зарешеченного окна. Девица, словно очнувшись от транса, вышла в слабый свет, льющийся от фонарей на потолке. Кукольное личико незнакомки было обрамлено черными кудрями, губы посинели от нектара ночи, а на плече сидела крыса, на голове которой, как бы это невероятно ни выглядело, размещалась крошечная шляпка.

– Да, учитель, – медленно проговорила она.

Левая рука Нар Ада скользила по ладам, а правая – перебирала струны. Девушка прочистила горло, а затем запела. Это была не столько песня, сколько заклинание тайны, льющееся из ее горла. Нала почувствовала, что, стоило зазвучать мелодии, она сбросила все тревоги, подобно тому как Такша сбрасывает кожу. Изысканный голос девушки все лился, а сама она одновременно перебирала пальцами руки в воздухе, словно ткала на невидимой прялке. По рукам Налы пробежали мурашки, и она чувствовала себя… счастливой… ровно до тех пор, пока Нар Ад не присоединился к пению.

И стеклянный замок, воздвигнутый на надежде и счастье, рухнул. Люди вокруг распахнули глаза и, хмурясь, заморгали, оглядываясь по сторонам. Крыса с писком отпрянула назад, прячась в волосах девушки. Нар Ад уже затянул следующую строфу, но в этот миг Паршурам стукнул кулаком по столу.

– Прекрасно, да? – горделиво поинтересовался певец.

– Это ужасно, – буркнул Паршурам. Нала не могла с этим не согласиться. – Это выше моего понимания. Зачем ты вообще разеваешь пасть и пытаешься изобразить какой-то ритм? Я говорил тебе это и в прошлый раз. Когда ты пел в прошлый раз, в городе все куры улетели на юг! А куры не перелетные птицы!

– О, ты преувеличиваешь, – усмехнулся Нар Ад, несмотря на то что стонущие вокруг выпивохи явно указывали на обратное. – Знаю, боги пения не благословили меня при рождении, но ведь ни один меч нельзя заострить за взмах точильного камня. Не так ли, Шри?

– Точильный камень сказал мечу, что он не верит в любовь с первого взмаха, – безо всякого выражения откликнулась Шри. Нар Ад расхохотался, а Паршурам, казалось, сейчас готов был начать извергать лаву.

– Нет, дело не в том, что ты не благословлен пением, дело в том, что им проклят. Либо ты прекратишь это песенное богохульство, либо узнаешь, насколько легко тупые мечи могут перепилить глотку.

– Ладно, ладно, – откликнулся Нар Ад. – Просто иногда для того, чтобы правильно оценить произведение искусства, нужно, чтобы его озарил правильный луч света. Не так ли, Шри? – Нар Ад бросил на нее грустный взгляд.

– Без света нет большой разницы между волком и псом, – нараспев откликнулась Шри. Крыса, невидимая среди ее кос, согласно запищала в ответ.

Нар Ад отложил лютню в сторону, и Паршурам тихонько хмыкнул, но в голосе его уже не оставалось и следа гнева. В голову Налы невольно закралось опасение, что Нар Ад специально пытал их своим пением, чтобы они успокоились. Раздражение, появившееся после медитативного транса, лучше всего разрушает все планы.

– Все еще фокусничаешь со своей лютней, бард? – спросил Паршурам, опускаясь в кресло.

– А я вижу, что ты все тот же варвар, несмотря на то что пережил падение трех цивилизаций. Это рудра-вина, болван. – И, повернувшись к Масхе, добавил: – Ваш сварливый друг такой дикарь. Такой же, как те старые филистимляне, которые сидят в Доме саптариши.

– Оставь причитания своей потаскухе и ее паразитам. Для того чтоб исполнить задание, мне нужен проводник, а не болтливый дурак. И почему только Орден выбрал тебя? – Паршурам снова покачал головой.

– Во-первых, она не моя потаскуха. Она моя ученица. Ты думаешь, что ты единственный, кто может передать свои навыки новому поколению, чтобы продолжить свое наследие. Раз уж Меру отказывается создавать для меня Орден Музыки, я сделаю это сам. Познакомьтесь с Шри, первой ученицей, удостоенной моего наставничества. А ее прекрасного друга зовут господин Номном.

Масха протянула крысе кусочек сыра, извлеченный из складок своего одеяния:

– Приветствую тебя, господин Номном.

Крыса сочла подношение полностью приемлемым.

– Что касается предстоящего задания, – продолжил Нар Ад, – Семеро не очень охотно откликнулись на мою просьбу сделать меня вашим проводником в этом пути. В качестве благодарности я поклялся больше не просить о создании Ордена Музыки, а взамен они с радостью подарили мне… ну, вас.

– Ты присоединился к этому путешествию добровольно?! – ошеломленно воскликнул Паршурам. – А как же Конклав?

– Сам Паршурам отправляется на поиски погребенной Земли Воспоминаний, дабы найти недостающую половину Пророчества о Сыне Тьмы, человеке, из-за которого Семеро готовы выблевать собственные кишки. В сопровождении сестры-Оракула и, судя по тому, что я слышал от Вьяса, нага, а также небольшого батальона солдат… – Нар Ад наконец повернулся к Нале, – и кого-то там еще. Я, честно говоря, ожидал, что ты призовешь на этот бой Мритуна Джея, старина. Он был твоим лучшим учеником. Как бы то ни было, бард, отказавшийся поучаствовать в приключении, которое изменит ход истории, был бы дураком. Песня об этом путешествии будет отдаваться в веках эхом, и благодаря этому эху мое имя останется в веках. Знаешь ли, не все из нас бессмертны. Тем более что Вьяс, должно быть, воспользовался моей картой, на которую нанесена река, чтобы незаметно провести свою огромную свиту в эти катакомбы. – Он свистом подозвал хозяина таверны, а когда тот обеспокоенно приблизился, протянул ему рудра-вину и золотой соверен: – Оставляю тебе на хранение, и не забудь хорошенько ее полировать каждый день, мой хороший, и тогда я вознагражу тебя песней, когда вернусь.

Трактирщик слабо кивнул, одной рукой гладя гриф рудра-вины, словно та была его любовницей, а другой – пробуя монету на зуб, а затем поспешил прочь.

– Время и пророчества никого не ждут. – Нар Ад повернулся к Паршураму: – Пора поторопиться, Паршурам. Как говорится, будем быстры, как ракшасы. Нам нужно спасать мир. Не так ли, Шри?

– Сам он себя не спасет, учитель.