Весь год, который Такша провел в тесной клетке, он укреплял свой дух, вспоминая о своем детском гнезде. Жар ножей для снятия шкур превратился в успокаивающее тепло живота его отца, поддерживающее жизнь ему, его братьям и сестрам. Кусочки чешуи Такши, которые работорговцы забыли собрать, превратились во внутренности его отца, защищавшие их от холода. Если бы только прутья клетки были так же богаты костным мозгом, как ребра его отца, или лучше, если бы они так же вкусно хрустели во рту, он бы освободился много лет назад. Но сегодня все изменится.

Работорговец, конечно, не умер от ужаса, увидев, что Такша якобы умер, но седых волос у этого ублюдка явно прибавилось, так что сейчас работорговец снял маску. Увидев впервые за пять лет морщинистое лицо своего мучителя, Такша был разочарован. Оно оказалось слишком простым, слишком заурядным, чтобы принадлежать человеку, который неделю за неделей сдирал с него кожу. На Такшу нахлынуло непреодолимое желание расправиться с мучителем – сейчас он был так близко. Все, что нужно было сделать,– это коснуться лица работорговца и отправить его в мир огня. Но к этому моменту Такша был достаточно мудр, чтобы понимать, что чувствам следуют лишь дураки. Придерживайся плана. Притвориться мертвым, или, как называли в этом мире, «поиграть в опоссума», он придумал сам. Идея была опасна, но вырваться из клетки можно лишь тогда, когда страх смерти сжимает поводья твоей жизни. И Такша почувствовал сильный страх, когда руки рабов вытащили его на пол. Ведь даже считая, что он мертв, они не сняли перчаток, опасаясь, что «труп» тоже может вызывать иллюзии.

Он слышал, как работорговец приказал своим рабам разжечь огонь, слишком хорошо зная, что будет дальше, и почти что чувствуя, как его чешуя превращается в камень. Трудно привыкнуть к тому, как с тебя сдирают шкуру.

Когда на обнаженную грудь потекли горячие, густые капли масла, лишь воля Такши к жизни помогла ему сдержать крики. Новый раб размазывал масло по зеленым узорам на шее Такши и по радужным символам на его щеках, и нестриженые ногти палача немилосердно кололись. К тому времени, как раб закончил поливать тело маслом, чешуя Такши и его кожа шипели от жара. Масло отвратительно пахло, но помогало срезать чешую Нага с его плоти с хирургической точностью.

Чтобы отвлечься от боли, Такша задумался, кажется ли он чужим и своему новому мучителю. Наги действительно выглядели почти как Мягкокожие, только были гораздо выше их, и на костях нагов не было ни грамма лишнего жира. Возможно, изумрудная кожа, сияющая благодаря Геану на лбу – у Такши он был золотым, – служила суровым напоминанием о пропасти между расами. В конце концов, лбы Мягкокожих без Геана были ужасно простыми и мирскими. А еще у них были разные глаза. Скучные, глупые, круглые глаза Мягкотелых естественно страшили полумесяцы нагов. Хотя и не настолько, чтобы поколебать их решимость в снятии с него шкуры. С них, поправил он себя.

Такша долго смотрел на лежащее в углу безжизненное тело Исшаагезен – около уголков глаз виднелась чешуя, а голубые волосы все еще сияли. Такша вспомнил, как она мыла их в озере Бликов, потому что хотела хорошо выглядеть после нескольких недель сна, длящегося во время их путешествия на Поверхность. И волосы были все такой же длины, какими они были, когда они покидали Патаал Лок. Как будто она не старела, не сидела в клетке, не умирала. Исшаагезен – Каменный Клык Разума – должна была помочь им всем приспособиться к Внешнему миру. Если бы что-то пошло не так, если бы они почувствовали тоску по дому, если бы они почувствовали тошноту от путешествий по миру, ее долгом было бы поговорить с ними и забыть об этом. Если бы только она могла отговорить себя от того, чтобы перерезать себе горло прошлой ночью.

Воздух наполнили грохот и лязг железа. Работорговец направился в дальний конец зала, чтобы помолиться своему любимому божеству, прежде чем приступить к нанесению увечий Такше, и призвал своих рабов, дабы идол благословил их инструменты. Такша так до конца и не понял, что это значит. Мягкокожие воображали, что их Боги были повсюду и во всем, но очевидно, что привлечь их внимание можно было, лишь обратившись к этим рукотворным приспособлениям из золота и глины.

В соседней клетке задребезжали прутья: Эйккасастхи, старая нагини, вцепилась в решетку и затрясла ее, требуя, чтоб Такшу освободили. Руки, ноги и лицо Эйккасастхи представляли собой сплошную блестящую массу зеленых мышц, ни единой чешуйки или лоскутка кожи, которые могли бы их прикрыть. После стольких освежеваний ее кожа перестала линять, перестала восстанавливаться. Нагини пробыла в плену почти десять земных лет, вдвое дольше, чем Такша. Такша с трудом мог представить, на что это могло быть похоже, но он был полон решимости этого не выяснять. Так или иначе.

– Посмотри, что ты с ним сделал! Вы забрали нашу кожу, сделав из нее куртки, кошельки, талисманы! И теперь вы забрали его жизнь, вы, убийцы! – Крики старшей нагини эхом разносились по пещере, бросаясь из стороны в сторону, как загнанные звери.

Такша задумался, а понимал ли вообще работорговец, о чем кричит Эйккасастхи. Та провела долгое время в Камрупе, лесном городе далеко на Востоке, который Такша никогда не видел, и говорила на странно соблазнительном языке. Поскольку беженцы-наги, покидающие подземное царство Патаал Лок, могли выползти на поверхность где угодно, клетки для рабов были полны нагов из Речных земель, лесов Востока и даже из пустыни Запада. За пять лет своего пленения Такша немного выучил все их языки. Эйккасастхи снова истошно закричала, отнимая внимание их бога. Молодец, Эйккасастхи!

Пусть слова Эйккасастхи, назвавшей Такшу мальчиком, и ранили его, одновременно это высвободило воспоминания о тех временах, когда он был един по возрасту и духу. Задолго до того, как попасть в ловушку работорговца, задолго до того, как Такша проник в это царство, он служил учеником у Эре-Нурук – Говорящей Правду Патаал Лока, – и ему, когда он достигнет совершеннолетия, было суждено стать ее преемником – и именно от этой судьбы он и сбежал.

Он все еще помнил тот день, как будто это было вчера. Говорящая Правду – на целую голову ниже его ростом – с некоторым огорчением прикусила губу. Как и у Такши, символы на ее щеках были медно-золотистыми. Но стоило ей узнать, что Такша покидает дом, и они вспыхнули красным. От материнской любви не осталось и следа. Хотя учитывая, что Такша весь последний год провел, готовясь к этой миссии и изучая карты Мягкокожих, было странно, что она так удивилась. Если бы она, возможно, удосужилась прислушаться к тем мечтам, что он высказывал за обеденным столом, она бы знала, как Такша жаждал пересечь Артерии – раскачивающиеся, как паутина, мосты, связывающие два мира, подземное царство Патаал Лок и поверхностный мир Притхви. Знала, как Такша жаждал увидеть голубые небеса поверхностного мира, где существует лишь одно гигантское Солнце, и узреть касающиеся небес башни, построенные Мягкокожими. Знала, что Такша верил, что он и его друзья станут теми, кто найдет Мессию и вернет его, дабы спасти гибнущий мир.

– Ты убегаешь, – прошипела она. – Бросаешь нас всех здесь, чтобы отправиться на веселую прогулку, в то время как мы превращаемся в гротескные оболочки того, кем были. Ты обязан нам помочь!

Когда его в этом обвинила мать, он вскипел, оскорбился, словно обвинение матери каким-то образом могло подорвать его решимость. Как она не понимала? Это просто вопрос времени, когда последний Сол умрет, а Патаал замерзнет.

– Патаал Лок мертв, Аайи, – сказал Такша. – Нам даже не хватает Мягкокожих, чтобы вырастить внутри них наших отпрысков. Единственный шанс – найти Мессию…

– Хватит глупостей с Пророчеством! Коснувшийся звезды Мессия, который позолоченным взором положит конец владычеству человечества, истребитель Д’рахи, который вернет нагов на Поверхность! Краснокровные Фантазии! Пророчества – всеобщий наркотик. Ты – Зефир! Ты действительно веришь, что Мессия, носящий обугленный череп младенца Д’рахи на шее, придет нам на помощь? Как он может быть напитан кровью Д’рахи, если тот обуглится, а? Задай себе эти вопросы! Где он найдет маленького Д’рахи, если те вымерли, Такша? Как смертный сможет убить взрослого Д’рахи?

– Возможно, несколько Д’рахи выжили на Поверхности.

– Если бы они выжили, Мягкокожие не правили бы Поверхностью.

Такша оставался непоколебим.

– Мессия должен восстать, когда погаснет последний свет. – Такша указал на Сол, мерцающий в каменном потолке – это было их небо. – Разве это не последний свет?

– Как бы я хотела, чтобы твоего брата казнили до того, как он посеял в твоем сознании эту глупость.

Такша, будучи настоящим ветераном по боям в игнорировании едкого языка матери, попробовал зайти с другой стороны:

– Послушай, Эре-Нурук, я клянусь, я все выполню и вернусь через неделю. Я же говорил тебе, что мы рассчитали…

– Неделя на Поверхности равна здесь году! Ты знаешь, что время там движется иначе…

– А наги скользят веками. Оглянись! – Такша вспомнил, как он тогда драматично махнул рукой в сторону пустынной дороги и разрушенных домов, чьи окна были похожи на пустые глазницы в черепах. – Посмотри, во что превратился Патаал Лок, Говорящая Правду… – Он постарался говорить мягче, не желая причинять ей боль, ведь ей и без того было тяжело. – Это всего лишь воспоминание, а воспоминания о прошлом никогда не превратятся в видения будущего, если мы просто будем греться в темноте, дожидаясь, пока умрет последний Сол. Так много простецов покинули Патаал в прошлые века и, должно быть, живут на Поверхности. Ты ведь знаешь, простецы не найдут горогу обратно без Геана. Если бы они могли, я уверен, они рассказали бы нам о богатствах, которые можно там найти. Я уверен, они уже нашли Мессию и ждут, когда Зефир приведет их обратно домой. И Зефиру давно пора ответить на их зов. И если мы все рассчитали…

– Такшаймай, Оставивший Клятву, – выплюнула она, отступая от него на шаг. – Так тебя отныне будут звать. Так же как и твоего брата. Мне плевать на твою клятву или твой расчет. Не возвращайся. Проваливай!

Такша лишь головой покачал. Готовясь к этой миссии, Такша и остальные Зефиры обсуждали, какова возможность того, что они найдут на Поверхности Мессию. Вероятность была настолько близка к нулю, что еще немного – и все поиски оказались бы бесполезными, – но все же эта вероятность была достаточно велика, чтобы несколько обнадеженных нагов и нагинь объединили свои усилия, чтобы найти Мессию. Эта крошечная вероятность делала их единым Клубком, наполняла их души болезненным рвением, пульсирующей надеждой, надеждой на то, что они будут теми, кто спасет умирающий мир.

Его клятва матери, конечно, осталась невыполненной. И он сомневался, что это ее вообще волнует, учитывая, что захваченный работорговцами прошлой ночью наг признался, что Патаал Лок задохнулся во тьме и льду после того, как его единственный остававшийся в живых Сол мигнул последний раз. Ходили слухи, что в дни, предшествующие гибели мира, его мать была разорвана на части недовольными верующими, а остальные Зефиры просто исчезли. Исшаагезен плохо восприняла эту новость и вскоре после покончила с собой, пока Такша спал. Как ей удалось заполучить в руки осколок стекла, ни работорговец, ни Такша не смогли понять.

Пока Исшаагезен была занята тем, что перерезала себе глотку, Такша спал и видел жестокий сон о потраченной впустую жизни – нечто подобное он ощутил, когда услышал новость о смерти своей матери. Ему казалось, что на Поверхности он оказался в изгнании, так и не став тем героем, которым он должен был быть. И подумать только, что теперь он тосковал по дому. Тосковал по чему? По дому, который он сознательно покинул, по дому, который ныне истлел.

Нет, Такша не мог позволить, чтобы все закончилось именно так.

В смерти близких, в скорби по затерянным местам прошлого всегда есть нечто, что позволяет безрассудной смелости перерасти в решимость, и если Такша и был на что способен, так это на разработку планов самоубийственного побега. И эта смелость помогала ему перенести боль ожогов от горячего масла. И она должна была помочь ему сбежать.

Он чуть приоткрыл глаза – ровно настолько, чтобы проследить, что происходит. Работорговец и его прислужники все еще толпились вокруг своих идолов, повернувшись к нему спиной и, как он надеялся, ничего не замечая. Громкие молитвы достигли крещендо, превратившись в оглушающий звон колоколов и песнопений. Это был сигнал для побега. Сейчас никого не заинтересует, если покойный поползет по полу, а звуки, которые он мог бы издавать, наверняка были заглушены песнопениями.

Терпение стало ключом. Такша наконец открыл карманы в своей плоти и сделал первый вдох за день. Воздух был пропитан запахом масла для снятия шкур, но это же масло, нанесенное сейчас на его чешую, облегчало скольжение по полу пещеры, позволяя ему двигаться бесшумно и незаметно. Все, что ему нужно было сделать, – это выбраться отсюда наружу и запереть работорговца внутри комнаты. Охранники снаружи не носят перчаток или масок. Внушить им иллюзии будет несложно. Что он будет делать потом? Это он решит, когда выберется наружу. После долгих тридцати секунд, которые длились для него целую неделю, он наконец стукнулся головой о что-то деревянное.

Дверь!

Такша медленно поднялся и бросил последний взгляд назад, на стоящие рядами и исчезающие в темноте клетки с нагами. Работорговец все еще продолжал молиться. Он как раз поворачивался, чтобы открыть дверь и стать героем, в котором так нуждались наги, когда дверь распахнулась, резко ударив его по носу и отшвырнув назад. Дыхание перехватило, и оглушенный Такша сполз на пол. Он даже думать ни о чем не мог и, лишь закрыв лицо руками, моргал, чувствуя, как из носа течет кровь, и понимая, что его план рухнул.

Если работорговец схватит его сейчас, уже не будет надобности притворяться трупом – он и так им станет. Оружием Такша особо не владел, да даже если бы все и было иначе, шансов в поединке с работорговцем у него не было. Такша сам видел, как работорговец зарубил пятерых охранников-нагов, когда они пытались защитить свою резервацию в джунглях Кхандава. О, если бы он мог дотронуться до обнаженной кожи своего пленителя, взмолился он в тысячный раз, он мог бы создать для этого Мягкокожего иллюзии, которые позволили бы ему выиграть время. Но это все было недостижимо. Решиться на то, чтобы наг прикоснулся к твоей обнаженной коже, мог только безумец, и работорговец с помощниками к таким не относились: на них были длинные перчатки и широкие маски, полностью закрывавшие лицо – там оставались лишь узкие отверстия для глаз и ртов. Но кто разрушил его планы?

Он поднял глаза и увидел, что у двери стоит закованный в броню гигант. Гигантша, поправил себя Такша: ковка на панцире имитировала грудь, а брюки сидели слишком низко. Аура женщины сочилась темно-красным, и Такша почти почувствовал исходящий от нее медный привкус крови. Естественно, это была не охранница работорговца: тот нанимал только мужчин. Из-под накинутого на голову капюшона выбилось несколько длинных серебристых прядей. На лицо неизвестной упал приглушенный свет, льющийся из комнаты, – и Такше показалось, что кожа ее темна, как засохшая кровь, как тело трупа, вытащенного из киноварной шахты. Грудь незнакомки крест-накрест пересекали две перевязи – каждая для меча, – но сейчас на них был лишь один. Второй, обнаженный, был у нее в руке, с лезвия капала кровь. Женщина взмахнула мечом, и аккуратная алая полоска разнеслась по стене, так что клинок мгновенно очистился.

– Об убийцах судят по манерам, – протянул медленно приближающийся к выходу работорговец, и Такша услышал, как за его спиной засвистели мечи, выхватываемые из ножен.

Женщина ухмыльнулась, обнажив выкрашенные в черный цвет зубы – казалось, что она только что попробовала на вкус Д’рахи. Такша, конечно, видел не так уж много людей, но ни у кого из них, он был уверен, не было крашеных зубов. Женщина хлопнула в ладоши и издала гортанный звук, а работорговец рассмеялся.

– Ты немая, – усмехнулся работорговец. – Извини, красотка, я не говорю на клоунском. И тот, кто говорил, уже умер. – Он перевел взгляд туда, где, по его предположению, должен был находиться Такша, а затем на дверь, у которой он действительно был. – Прошу прощения. Я имел в виду, что он скоро умрет. Но сейчас он поможет нам перевести, верно?

Такша дрожа кивнул. Жесты были первым человеческим языком, который он выучил для миссии – еще до того, как попал в этот мир. Женщина даже не взглянула на нага и вновь повторила знак, обращаясь к работорговцу. Такша, почувствовал, как мороз продрал по коже, но все же был вынужден превратить эти порочные знаки в слова.

– Рахат Аль Верна, за то, что ты изнасиловал моих сестер и удушил моих детей, я приговариваю тебя к мукам. У тебя есть право обнажить меч. Но… – Такша замолк.

– «Но» что, проклятая ящерица? – рявкнул работорговец.

– Это не поможет, – перевел Такша.

Работорговец повернулся к женщине:

– Какие именно сестры? Какие именно дети? Тебе стоит конкретизировать. – Работорговец вскинул меч и, рассмеявшись, махнул рабам, приказывая им атаковать. – Но… это не поможет. Я все равно их не вспомню, – усмехнулся он.

Стоящий слева раб смотрел лишь на обнаженный меч нападающей. Он уже наполовину извлек свой клинок, когда в руке женщины вдруг с пронзительным свистом сверкнуло второе лезвие – для того, чтоб легко перерезать рабу глотку. Мужчина рухнул на землю, и Такша замер, потрясенно уставившись на перерубленную глотку: из алой щели в трахее хлестала кровь.

А женщина рванула вперед. Одним мечом парировала выпад работорговца, на миг блокировала его клинок двумя своими и, скользнув мечами по его клинку, резко отвела его влево, для того чтоб еще через миг легким движением запястья вырвать меч из руки у мужчины. Такша ахнул.

Новый раб в страхе попятился к клеткам, но случайно подвернул ногу и рухнул на пол, ударившись о клетки. Меж прутьями высунулась рука Эйккасастхи, мгновенно обвившая его горло и резко прижавшая мальчишку к решетке. Тот задергал ногами, замахал руками, но Эйккасастхи не сдавалась и все же сдернула с него маску и коснулась ладонью его кожи. Тот мгновенно замер – разум его погрузился в иллюзию боли.

Работорговец резко повернулся, надеясь подобрать другой меч, но женщина медленно, почти лениво перерубила ему позвоночник у самого основания. Он, крича, упал на колени и замолк лишь тогда, когда женщина встала перед ним, замерев так, что ее лицо оказалось прямо напротив его: и тогда он узнал…

– Я понял, понял! Я вижу в твоем лице – их лица! Но я даже не прикасался к ним! Я просто наблюдал, я пытался обокрасть…

Женщина сделала еще серию знаков и взглянула на Такшу. Такша кивнул.

– Ты задушил их младенцев, потому что они могли заплакать и предупредить охрану. Твой друг Бадран Сваруп сознался в этом перед тем, как предстал перед правосудием.

– Бадран? Он… он лжет! Он! – захныкал работорговец. – Они просили меня…

Договорить он не успел – женщина резко ударила его в живот. А затем, когда он закашлялся, загнала кулак прямо ему в рот. Кровь убитого раба на ее запястье стала смазкой, и пальцы ее скользнули очень глубоко. Такша сглотнул, разглядев, как изнутри горла пленника отпечатались ее пальцы. Работорговец бешено замолотил руками, несколько раз пнул женщину по ногам, но это не помогло – немая лишь глубже загнала руку, давя все сильнее, так что уголки рта пленника разорвались и лопнули. Теперь он пытался вытолкнуть ее руку наверх, но сейчас, когда у него был перерублен позвоночник, сил на это не оставалось. Кожа на лице пошла трещинами – так глубоко проникла ее ладонь.

Тело работорговца содрогнулось, из ноздрей потекла рвота, но женщина лишь подняла вторую руку, перехватила его двумя пальцами за нос и резко вывернула его вбок, разом сломав кость, забив ноздри кровью и не давая выплеснуться рвоте. Такша почти что наяву видел, как ногти женщины царапают корень языка работорговца, погружаясь все глубже в хлюпающую рвоту в горле. Мужчина все давился и давился ее кулаком и собственной рвотой – и наконец обмяк. Немая вытащила залитый желчью и кровью кулак изо рта покойника и вытерла руку об одежду трупа.

– Вы закончили, госпожа Аджат? – В поле зрения появился еще один мужчина, над рукой которого парил порхающий в воздухе шар света. Мягкокожие могли бы назвать нового незнакомца старым – так седа была его борода и столь покрыто морщинами было его лицо. Впрочем, если он и был стар, то сложен был очень хорошо для человека со столь седой бородой. В черных спутанных волосах, завязанных в пучок, как носят ачарьи, пробивались элегантные седые пряди, а поверх свободной серой мантии был наброшен на одно плечо оранжевый шарф. На наряде его не было ни вышивок, ни драгоценных камней, но напускной скромности незнакомца противоречили кольца с топазами, которые он носил на пальцах.

Словно почувствовав его пристальный взгляд, старик отвлекся от разговора с немой воительницей и позволил шару подплыть поближе к Такше, дабы омыть нага сияющим светом. Взгляд ачарьи встретился со взглядом Такши, и он улыбнулся. Полувеликанша внезапно хлопнула в ладоши и указала пальцем на клетку, из которой сейчас как раз выбиралась Эйккасастхи, вытащившая ключ у раба, которого она погрузила в царство иллюзий.

– Увы, мы не можем освободить вас всех, – сказал старик. Его аура светилась прекрасным шафрановым цветом, что говорило о чувстве долга, царящем в его душе. – Побег отсюда стоит целого особняка суверенов, а это привлечет слишком много внимания. А если просто погибнет один работорговец, все спишут на Гильдию Синдхов. В отличие от пропажи всех его пленников.

Старик говорил на санскрите, и поэтому Эйккасастхи его не поняла. В отличие от Такши.

– Пожалуйста, – сказал Такша, бросив взгляд на клетки. – Наги заслужили свободу. Для вас это милосердие. Для них чудо.

– Чудеса не имеют ничего общего с милосердием или заслугами, юный змееныш. – К удивлению Такши, старик весьма бегло говорил на ангами, языке нагов. – И мы на задании, от которого нас ничто не должно отвлекать. – Он глянул на мертвого работорговца. – Кроме случайных приступов мести, полагаю.

Великанша сделала знак рукой.

– Тогда, может, просто заберем того, кого ты хочешь использовать, и уйдем?– спросила она, глядя на бьющегося в конвульсиях молодого раба.– Как насчет этой старухи? Она похожа на чистокровного Зефира.

– Можешь не саботировать мои планы?– такими же знаками ответил старик.– Женщина хороша, но посмотри на нее. Наги и сами по себе привлекают внимание, но, учитывая, что у нее с кожей, взять ее – равнозначно нарисовать мишень прямо у нас на спинах. Мы не можем позволить себе отвлекаться. Так что нет, она не подойдет.

– Я надеюсь, вы знаете, что этот мальчишка понимает Знаки, – безо всякой связи с предыдущими словами сказала Аджат, указав пальцем на Такшу.

Старик перевел взгляд на Такшу, и глаза его расширились.

– Впечатляюще для такого отродья,– произнес он на ангами, опускаясь на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Такшей и протягивая ему платок, чтоб он мог вытереть кровь из носа. А затем вскинул руку, выписывая Знаки.– Это Безмолвный язык. Древнее искусство, что было обязательно для изучения в первые две эпохи, а ныне стало мертвым языком. В конце концов, кого волнуют разговоры с немыми. А если уж с нами захотят поговорить представители иных рас, то что им помешает выучить наш язык. Такое высокомерие приведет нас к гибели,– зацокал он языком. А затем вздохнул, словно его это самого тяготило, и перешел на санскрит: – Прошу прощения, что я думал, что ты не знаешь этого языка. У меня есть к тебе предложение, змееныш. Но сначала создай для меня иллюзию, – сказал он, коснувшись обнаженной руки Такши. – Подтверди, что ты действительно Зефир из Подземного мира. Ты знаешь, как создавать иллюзии, верно?

Наконец-то Такша услышал слово, что происходило из его языка.

Но от этого слова ему стало лишь грустнее за свое поколение.

Предки Такши могли менять свой облик, дарить сны, создавать иллюзии – даже их слюна обладала целительной силой, – такова была их сила, но это давно ушло. Большая часть этих способностей пропала за поколения.

Однако Такша знал, как создавать иллюзии, знал способ направить картины в глаза Мягкокожих. Он изучил это на тренировках, но предполагалось, что они никогда не воспользуется этой способностью. Исшаагезен была и защитником, и создателем иллюзий в их группе. Остальные были обучены искусству лишь на тот случай, если она…

Это должна была делать Исшаагезен. Эта мысль все билась у него в голове, и все же он закрыл глаза. Теперь он занял ее место. Пути назад не было. И разве он изначально не собирался создать иллюзии для охранников. Конечно, это было бы проще. Мысль ослепить старика и сбежать действительно приходила ему в голову, но он подозревал, что великанша, несмотря на свои размеры, может двигаться очень быстро. Поэтому он неохотно подчинился старику, прикоснувшись к его лицу.

– Благословенно чудо наткнуться на нага, свободно владеющего санскритом, Безмолвным языком и иллюзиями, – просиял старик, стоило только Такше убрать руку. Голос его звучал приятно и мелодично, и произносил он эти слова так, словно ничего иного и не имел в виду. – Возможно, добродетели действительно порождают чудеса.

– Что это за шар света, который был рядом с тобой?

– О, это старый трюк, – откликнулся он, начертив в воздухе руну и вызвав новый шар света. Из клеток понеслись потрясенные выдохи. – Я хорошо обращаюсь со светом. Хотя учитывая, что Элементали вымерли, его можно использовать лишь как фонарь. Но хватит болтать обо мне. Пойдем, поможем освободить твоих друзей-змей.

– Ты поможешь, сам? Где рабы? – спросил Такша на ломаном санскрите.

– Рабы?

– Знаешь, нести паланкин. Такие, как ты, оранжевые, без ног. – Такша хорошо помнил инструкции. Предполагалось, что он должен был проявлять уважение к людям высшей касты, особенно к тем, кто называл себя мужчинами, поскольку они по своей природе были склонны к чрезмерной агрессии. Но Такше было все равно.

Старик рассмеялся:

– Я люблю ходить пешком. Это полезно для конституции. А еще в этом есть что-то от Синего Ордена. – Он рассмеялся собственной шутке. – Вдобавок я не люблю толпу. Мне хватает госпожи, что сейчас рядом со мной. – Это была ложь. Такша предположил, что старик путешествовал один, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он здесь. Учитывая, что его молчаливая спутница любила душить людей до смерти, загнав им в горло кулак, это имело смысл.

– Ты не сказал, кто ты, – обронил Такша.

– Я ачарья Вьяс из Оранжевого Ордена, Учитель Знаний из Цитадели Меру и Хранитель Света Саптариши. – Все Мягкокожие любили громкие титулы, и эти значили для него столь же мало, как и те, что он слышал раньше.

– Предполагается, я должен понимать, что это значит?

– Ну, если бы мне удалось произвести на тебя впечатление своими полномочиями,– сухо сказал Вьяс,– это бы сэкономило нам много времени.– Он вновь сверкнул улыбкой. Такша не привык к тому, чтоб Мягкокожие хорошо к нему относились, и потому все его инстинкты кричали, что не стоит доверять этому человеку.– Но если говорить проще, я человек начитанный…– Он сделал паузу, заглядывая прямо в глаза Такше, чтобы убедиться, что тот поймет, о чем он говорит.– Довольно начитанный о том, кто ты.

– Чего ты хочешь от меня, старик?

– Возможно, мы могли бы начать с уважения, – поддразнил его Вьяс, – но, похоже, это маловероятно.

– Весьма. Чего ты хочешь от меня?

– Ни чешуи, ни шкур, ни драгоценных камней, – сказал Вьяс с театральной дрожью в голосе. – Я предлагаю тебе задание, в конце которого ты получишь награду. Помимо, конечно, того, что мы освободим всех твоих друзей и выпустим их в резервацию нагов. Это случится по дороге. Все, что мне нужно от тебя, – составить мне компанию в одном благородном поиске. – Такша обменялся быстрым взглядом с Миррхан, та покачала головой, и старик поспешно добавил: – Один ты. Если с нами будет слишком много нагов, это будет равносильно тому, чтоб…

– Нарисовать мишень на спине. Да, я слышал. Но что за благородное задание нас ждет?

Вьяс погрозил ему пальцем:

– Первым вопросом должно было быть «Что я получу взамен?»

– Что я получу взамен?

– Мессию.

Масло на чешуе было все так же горячо, и все же кровь Такши похолодела.

– Ты знаешь Мессию?!

– У расы людей тоже есть подобное Пророчество. Только мы называем нашего Мессию Сыном Тьмы. Он и наш спаситель тоже.

Стоящая за спиной Вьяса великанша вздрогнула, но Такша не обратил на это внимания.

Он лишь низко поклонился. Он вновь нашел свой Клубок.

– Моя воля – твоя, как заточенный клинок. С кем нам предстоит драться?

– С вашим смертельным врагом. С предком Джатаю. Д’рахи.

Такша чудом не подскочил! Он знал, что Д’рахи все еще живы. Его мать была неправа! Работорговец был неправ! Такша пришел в это царство с надеждой в поисках света, что покажется в конце туннеля, но чего он не знал, так это того, что кто-то должен указать ему этот свет, дабы он увидел свой путь. После многих лет тьмы он наконец нашел того, кто держал фонарь.

– Я говорю, – начал Такша, очнувшись от своих фантазий, – я готов помочь, но я сомневаюсь, что ее мечи или мои иллюзии помогут против Д’рахи. Легенды гласят, целые племена гибли, стремясь убить Д’рахи…

– Вот почему следующее, чем мы займемся,– это соберем армию,– перебил его Вьяс.– О, не смотри на меня так. Совсем небольшую,– поспешно добавил он.– Не будь таким драматичным. Кстати, я правильно это произношу? Мой ангами заржавел от долгого неиспользования. Дхи-ра-хи, правильно?

– Ты можешь использовать санскрит, ачарья. Я понимаю его, – начал Такша, но потом все же смущенно заморгал. – Но я… не знаю слова для Д’рахи на мягком языке.

– У них много имен. Матриархи Манипура поклоняются им под именем Кангла ша, мейтеи Востока восхваляют их как Таоро Инаи, но на общем языке они называются… – медленно заговорил Вьяс, позволяя Такше запомнить незнакомое слово, – драконами.