I

—Она сказала именно то, что я подумала?– спросила Нала, драматично занеся руку над свитком с записями неразборчивого бормотания Масхи. Как и любого неподготовленного человека, слова оракула лишили ее дара речи. Не каждый готов встретиться с неминуемой смертью – особенно таких масштабов. Понятно, что любое сокровище должен кто-то охранять, но это казалось слишком уж… чрезмерным.– Как может Д’рахи… – Нала не могла даже четко выговорить это слово на высоком санскрите, – охранять Пророчество! Разве… разве они не вымерли?

Боковым зрением Нала видела, как Масха, оставляя борозды на мягком ковре, царапает ногтями пол. К счастью, сейчас они для разнообразия находились в комнате, а не в телеге. Это оставляло достаточно места, чтобы Масха могла, как бескрылая бабочка, корчиться на полу, не оскорбив мастерство пера Налы.

– Сны – это не что иное, как необузданные мысли. – Паршурам так толком и не ответил. – Предсказания – это не что иное, как необузданная интуиция. Вот почему и то и другое кажется реальным, пока мы спим. И лишь когда мы просыпаемся, мы чувствуем себя пойманными в ловушку между мирами. Поэтому наш разум решает, что будет проще просто забыть сны, чем пытаться их поймать. И именно поэтому Масха забывает свои видения, когда просыпается. Как же тогда запечатлеть сны Оракула? – спросил Паршурам, небрежно загоняя между челюстями Масхи ветку, чтобы она случайно не откусила себе язык. Могучий, как ягуар – и это сравнение подкреплялось шкурой зверя, наброшенной на его широкие плечи, – Паршурам вытирал пот со лба Масхи столь же обыденно, как комета появляется на небесах. Забавно, что к Нале он так добренько не относился.

– Записать ее шепот в тот момент, когда она просыпается, – угрюмо ответила Нала, вновь обмакнув перо в чернила.

Ачарья заломил бровь.

– Не разговаривая при этом, – завершила мысль она.

Ачарья удовлетворенно кивнул, а затем вновь погрузился в собственные мысли, прислонившись к стене и рассеянно гладя рукоять своего обоюдоострого топора, подобно тому как недавно протрезвевший человек гладил бы ножку бокала. Он смотрел в окно арендованного ими дома, и его лицо было залито светом заходящего солнца, отчего казалось, что по коже течет кровь.

Сперва они дождались, пока Масха замолчит, а затем Нала принялась начисто переписывать запись в дневнике в свиток для отправки Семерым. Отправившись в путь, дабы остановить уничтожение мира Сыном Тьмы, они поклялись, что раз в две недели будут присылать отчеты о любых видениях Масхи о будущем.

Нала справедливо считала, что, не пройдя обучение в Черном Ордене, она не могла выполнять обязанности Матроны для Оракула, тем более для Оракула, которой поручено найти самого страшного злодея эпохи. Но Паршурам, верный своей уверенности в человеческие способности, полагал: чтобы научить человека плавать, нужно просто бросить его новорожденным в океан. Так что Нала, неофициальная Матрона, теперь отсеивала шелуху полезных пророчеств от риса видений. Это совсем непохоже на те дни, когда она была ученицей ассасина, осваивающей Танец Теней.

Паршурам, не отвечая на ее реплику, взял у Налы свиток и принялся читать его, будто бы в поисках орфографических ошибок.

– Я поищу на городской площади ворона, чтобы передать послание.

Нала задавалась вопросом, действительно ли Паршурам считает, что Нала купится на эту ложь. Поищу ворона! Нала нахмурилась. Стоило им остановиться в каком-нибудь городе, и Паршурам в тот же вечер исчезал. Она понятия не имела, куда он пропадал на ночь, но если бы ее спросили, она предположила бы, что он и ночью пытался найти то же самое, что и днем. Это походило на летнюю интрижку, если бы объект ее не менялся день ото дня.

В первом городе Паршурам выследил куртизанку – Нала тогда впервые увидела, что он может быть настоящим мужчиной. И в самом деле, почему бы и нет? Бессмертие не означает умерщвления желаний. Но в соседнем городе это оказался старый колесничий, затем в следующем – жрец Унни Этрал, потом – израненная оспой целительница в Сажде, а потом и вовсе воительница в волчьем плаще недалеко от Матхуры. Либо у Паршурама был довольно разнообразный вкус, когда дело доходило до плотских утех, либо он собирал какую-то странную армию, дабы сразиться с теми, о ком говорило Пророчество.

Сегодня он преследовал усатого торговца с красноречивыми голубыми глазами и неловкой улыбкой южанина, выдававшей в нем чужестранца. Рядом с ним крутился вечно смеющийся мальчишка, забавляющийся с кубиком, пока торговец продавал товар вдвое дороже стандартной цены. Паршурам не спускал глаз с торговца всю неделю, с тех пор как они прибыли в город, и действовал по той же схеме, что и в остальных городах. Но разве продавец нужен, чтобы предотвратить опасность? Он что, может что-то нужное продать?

Когда Паршурам направлялся к двери, к нему подбежала Нала.

– Ачарья, – поклонилась она, – могу я сопровождать тебя, ачарья? Может, я могу выполнить какое-то твое задание? Проникнуть в храм? Украсть карты? Пошпионить за главой города? Приготовить новый яд? – Чем дальше она говорила, тем сильнее понимала, что дело не выгорит.

– Когда сестра Масха придет в себя, помоги ей и накорми сумеречными ягодами. – И, накинув на плечи шкуру ягуара, он исчез в вечерней темноте, оставив Налу одну.

Нала даже и помыслить не могла, что некогда было время, когда она жаловалась на то, что Паршурам часами заставлял ее осваивать сложные рецепты, расшифровывать мертвые языки, изучать искусство маскировки и посылал ее вскрывать винные бочки. Как говорят старики… Вот были деньки!

Эта глава завершилась после того, как Семеро бесцеремонно выгрузили в их веселую банду Масху, дабы они с ее помощью нашли Сына Тьмы. Изначально Паршурам держался в стороне от Масхи, считая ее обузой, но в первый же день Масха начала предсказывать и произнесла Айран Мачил. С тех пор Паршурам словно бы даже полюбил ее, и все его тренировки с Налой остались лишь в воспоминаниях.

Нала повернулась и посмотрела на Масху с радушием работорговца. Не то чтобы ее присутствие тяготило. Масха даже согласилась на уговоры Налы не зацикливаться на воспоминаниях о днях, проведенных с Упави, приятелем Налы в Меру, точнее, о тех днях, когда Упави направили в Черный Орден. Эти воспоминания Налы в Меру всплывали всякий раз, когда Масха заговаривала об Упави, особенно о том, как они изображали его похороны в связи с его отправкой в Дом Оракулов. О, как они смеялись над бледным как смерть лицом Упави, когда встретили Сестру Милосердия. В то время Нала понятия не имела, что эти похороны предсказали ее собственную мрачную судьбу. Теперь Масха, помнящая об этих ужасах, хранила почтительное молчание по этому поводу, за что Нала была ей благодарна.

Основным недостатком Масхи было то, что она, казалось, не собиралась, как Нала, тосковать по своей несчастной жизни. Пусть Масха и стала свидетельницей того, как ее отец сгорел заживо, всю свою жизнь терпела пытки, полную изоляцию и накачивание наркотиками, а теперь еще и была вынуждена путешествовать с убийцей и его угрюмой ученицей – никто не обвинил бы Масху в том, что она недовольна жизнью. Эта девушка казалась воплощением солнца и счастья, как будто она жила прекраснейшей из жизней. Нала ненавидела Масху за то, что, когда ученица ачарьи глядела на Оракула, ей начинало казаться, что сама Нала слишком уж драматизирует случившиеся с ней трагедии.

Нале хотелось, чтобы вокруг нее были лишь хмурые лица, и сейчас ей казалось, что не только Масха, но и все вокруг нее вели себя так, словно каждый день дарят цветы беднякам, весело прыгают под дождем и выводят жен на прогулку – хотя вроде бы должны их убивать и тайком хоронить на болотах. За прошедшую неделю Нала уже трижды загоняла скучающих кошек, занимавшихся своими делами, на деревья, так что хвостатым тварям поневоле приходилось задуматься о собственной смертности. А еще она ударила дубинкой по голове мальчика, который спросил ее, не хочет ли она поиграть, и уточнила, знает ли он, что однажды он умрет и тогда никто его не вспомнит.

Лежащая на полу Масха застонала. И это было сигналом к действию. Нала вытерла две дорожки крови, текущие из ноздрей Масхи, и, уже не в первый раз, уставилась на шрамы Масхи, расползающиеся по ее лицу подобно рекам на карте. Нала уже неоднократно пыталась убедить Масху замазать их красками, но та все несла какую-то чушь о том, что свет может очистить душу, только пойдя через открытые раны. Нала взглянула на провалы, разбегающиеся по ее собственному телу. Ее шрамы были лишь воспоминанием о том, как было больно. Объяснять это Масхе было бесполезно, потому что та воспринимала шрамы как память о том, как она исцелилась.

Да чего еще можно ждать от ребенка? «Река не такая синяя, как изображают художники на рисунках! Трава здесь такая высокая! Посмотри, как скачут лошади! Все так увлекательно!» – Стоило Масхе выйти из своего дурмана, и она разглядывала все вокруг с раздражающим Налу энтузиазмом дурного щенка.

Нала понимала, что ей не остается ничего, кроме как терпеть поведение Масхи. В книгах из Меру всегда говорилось, что, когда ты сопровождаешь великого человека в его великих поисках, ты должен обходиться без грубостей. И казалось, несмотря на приближающийся конец света, Масха все видела в розовом цвете. Нала прекрасно понимала ее состояние. Ведь она и сама испытала это, когда, притворившись мальчишкой, попала в Цитадель Меру. Каждый день ей казалось, что она плывет высоко-высоко на бело-голубом облаке, лишь изредка касаясь земли. Конечно, это было до того, как царевич Бхим из Хастины сжег заживо ее мать и братьев в Варнаврате.

Сердце сдавили тиски. О, только не это снова! Нала чувствовала себя ребенком, который не плакал с тех пор, как появился на свет. И нужно было, чтоб полились слезы. Она знала это. Она заставляла себя заплакать. Но она не могла. Слезы застыли мокрой тиной внутри, скрыв от невооруженного глаза чудовищ, притаившихся в болотах глаз. Когда ей приходилось выполнять бесконечные домашние дела и рутинные задания Паршурама, у нее не было ни минуты покоя, чтобы погоревать. Но теперь, когда у нее появилось свободное время, она вновь и вновь видела как наяву, как Бхим ломает ей позвоночник и швыряет через всю террасу, – и эта сцена всплывала перед нею во всех видах, стилях и ракурсах и со временем запечатлелась в ее памяти так, что она могла по ней даже спектакль поставить.

Ей нужно было помедитировать для обретения внутреннего покоя.

II

Медитация получалась хуже всего. Паршурам входил в нее так легко, будто превращался в статую, такую неподвижную, такую безмятежную. В тот миг казалось, будто его душа отделялась от тела и отправлялась куда-то в другое место, чтобы перекусить. По сравнению с ним старые монахи выглядели как пьянчуги. Нала же, напротив, не могла медитировать дольше тридцати ударов сердца. Всякий раз, когда она медитировала, в голову начинали лезть случайные мысли о насилии и мести и заводили меж собой спор, какая из них важнее. Но что еще оставалось делать, если Паршурам полностью отказался от ее обучения. Возможно, если бы она самостоятельно смогла пробудить одну из своих чакр, Паршурам был бы столь впечатлен, что продолжил заниматься с нею.

Теоретически каждый смертный обладал потенциалом пробудить к жизни все семь основных чакр, расположенных вдоль духовного позвоночника, но на практике чаще всего удавалось настроить всего лишь одну или две, известные мудрым целителям как Родственные чакры. Стоило проявиться этим Родственным чакрам, стоило придать им форму, их можно было Повернуть, дабы разжечь мистическую печь, которая преобразовала скрытую доблесть в могущественные силы. Но загвоздка была в том, что проявленные Налой формы оставались лишь на уровне метафор.

Каждая медитация – провал. Семь пылающих чакр, и она не смогла пробудить ни одной, не говоря уже о том, чтобы Повернуть хотя бы одну. Сколько бы она, раскинув руки и закрыв глаза, ни балансировала на одной ноге, ее мысли вскоре растворялись в образах поджога и убийства.

Масха призывала ее к терпению, а Паршурам ревел, что ей надо проявить настойчивость, но ни один из этих ключей не подходил к замкам душевной энергии Налы. Их личный опыт тоже особо не помогал. Масха ничего не помнила о том, как пробудилась ее Коронная чакра, даровав ей силу предвидения, а Паршурам, когда дело дошло до того, чтобы поделиться с ней своими историями о тренировках, был красноречив, как посаженный на кол решт. Конечно, это было столетия назад, но он мог хотя бы попытаться вспомнить. Но Паршурам, неизвестно почему, отказался от обучения Налы.

Нала, не будучи неблагодарной, поначалу изо всех сил старалась проявить понимание. У Паршурама была миссия, он должен был спасти мир. Она это понимала. Но у Налы больше не было семьи. Паршурам был всем, что у нее теперь оставалось, и он никогда не просил у нее многого взамен своей помощи. Так что, если бы Нале пришлось терпеливо ждать, пока Паршурам закончит спасать мир, она бы без жалоб так и поступила. И она бы это сделала, если бы не обнаружила потайную дверь.

Нала пришла к пониманию, что Паршурам за свою бессмертную жизнь совершенно не бездельничал. Скорее он собирал знания о различных оттенках силы. Не только о различных уровнях убийств. Он знал, какие травы надо заварить, чтоб открыть чакры, пусть даже и не собирался делиться этим с Налой, хоть и видел, как ей трудно. Однажды он прикрикнул на нее и сказал, что оставит ее вечно испытывать боль, а значит, он знал, как это сделать. Даже львы и пантеры в джунглях кланялись ему, пропуская его, – словно он знал их язык. Поначалу Нала приписывала это все тайным силам Паршурама, ведь он был Чирандживи, бессмертным. А потом она наткнулась на его альманахи.

Она не знала, сам ли Паршурам написал их, или это сделал кто-то более древний, но какое-то светило занесло теорию, приемы и практику всего тайного в восемь альманахов. Начав обучаться у Паршурама, Нала услышала о двух: Искусстве солнца, Красном альманахе Воина; и Танце Теней, Сером альманахе Убийцы.

Первая подсказка о существовании других альманахов пришла, когда Масха в первую же неделю путешествия выбежала из своей комнаты с кровью из носа. Она кричала, она дрожала, и слезы смешивались с кровью. Нала засыпала ее вопросами, и Масха призналась, как мучительно ей предсказывать будущее. Сестры никогда не возвращаются на пути Оракула, плакала она. Паршурам оттащил Масху обратно в ее комнату, а она все плакала, что не может открыть свои чакры, и вдобавок обмочилась. Но после того дня Нала больше никогда не видела, как Масха плачет, и тогда Нала поняла.

Были и короткие пути к успеху.

Ну и что можно сделать, когда задача написана так, что ты не можешь ее решить? Лучше победить нечестно, чем с честью потерпеть поражение.

Нала закрыла за собой дверь в комнату и с легкой улыбкой набросилась на Белый альманах: Песнь Звезд, который она украла, или скорее позаимствовала, из сумки Масхи. Тут Нала, конечно, немного жульничала: ее не волновало будущее или гадания, все, что она хотела, – это узнать рецепт чудо-эликсира, который помог Масхе открыть ее чакры. Оказалось, что то, чего было трудно достичь в Танце Теней, было намного проще сделать с Песней Звезд.

Нале хотелось, чтобы Масха поделилась с ней этими сведениями раньше, но зла на Оракула не держала. Говорить об альманахах было единственным, что Паршурам напрочь запретил Нале и Масхе. Оракул думала, что он сделал это для сохранения святости процесса. Нала считала, что все потому, что Паршурам не хотел, чтобы кто-то из его учеников становился слишком уж могущественным. Но, разумеется, они его об этом не спрашивали. Поэтому Нала просто позаимствовала книгу.

И все равно все было не так уж просто. Альманах спасало от похищения и то, сколь трудно было его перевести, расшифровать, да и просто понять, что в нем сказано. Рулоны скомканных свитков так и остались спрятаны – это было тайным свидетельством отвращения Налы к своей некомпетентности в понимании того, что она расшифровала.

И лишь когда мучительное любопытство заставило Налу понюхать трубку Масхи, девушка впервые узрела новый цвет. Цвет, которого не существовало в радуге. Цвет, который стал ключом к пониманию кода Белого альманаха. Цвет, невидимый для нее, пока она не вдохнула эти ужасные пары гашайна из Хастара. Она думала, что гашайн был пищей, которой вскармливали Оракулов, чтобы подорвать их волю, сделать их податливыми. Нала была неправа. Лишь когда она сама выкурила гашайн, он раскрыл ей свои секреты, показал ей, что у монеты есть третья сторона. В Меру рассказывали о мудрецах, которые познали эту иную реальность, о том, что дети тоже могли ее видеть, пока обучение и обусловленность не делали их слепыми. Каким-то образом гашайн раздвинул эти древние шторы. Пары, которые помогали Масхе узреть ее видения, теперь помогли Нале прочитать слова и вознестись. Так началось долгое свидание Налы с судьбой и Танцем Теней, так началось путешествие, которое стоило немалых денег.

Послышалось глухое шарканье. Встревоженная Нала обернулась и обнаружила, что Масха с закрытыми глазами расхаживает по комнате, как придворный мустанг. Вот дерьмо! Нала засунула Белый альманах туда, где она его нашла, и почти что перепрыгнула через всю комнату, чтобы успеть подхватить Масху и помочь ей сесть на стул. Масха приоткрыла веки, казалось, что в ее зрачках заблудились мотыльки-альбиносы.

Усадив ее, Нала смочила тряпку водой и приложила ее ко лбу Масхи.

– Это ты, Нала? – выдохнула Масха. – Мои слова помогли?

– Ты твердила все то же самое: о людях с обезьяньими хвостами, гигантских чешуйчатых яйцах и летающих кораблях и, конечно, об Айране Мачиле. – Нала передала свои записи Масхе. – А еще об имени, которое заставляет лошадей сожалеть о своей судьбе. О, еще ты упомянула, кто охраняет Пророчество.

– Как чудесно!– Масха, зажмурившись, откинулась на спинку стула, с такой силой сжав висевший на шее тотем с изображением семи звезд, что даже костяшки пальцев побелели. Чудесно? Ты даже не спросила, кто его охраняет!

– Как долго я была?.. – спросила Масха.

– Неделю.

Масха уставилась на свою чистую одежду и безупречно чистые лодыжки. Там не оставалось даже следа мочи.

– Прости меня, Нала. Я знаю, как это ужасно – играть роль Матроны рядом с Оракулом.

Нала пожала плечами. За последние дни это было единственное задание, которое ей дал Паршурам, пока сам он перебирал последние сны Масхи и искал в них Пророчества, не давая им скрыться. Уборка и карабкание по высоте. По неизвестным причинам Паршурам заставил Налу прыгать с одной балки на другую, иногда – с грузами на запястьях, иногда – с тяжелым мешком. Нала попыталась напомнить Паршураму, что она родилась валка – а они всегда перебирались с одного места на другое, раскачиваясь на лианах, – и что Нала предпочла бы вместо этого научиться размахивать ножом, но Паршурам воспринял это как оскорбление, назвав Налу «обезьяной», и это ее совсем не успокоило.

– Разве ты не была Оракулом? Значит, для тебя это должно быть просто, – улыбнувшись, спросила Нала.

– К счастью, я об этом ничего не помню, – сказала Масха. – Но даже если бы я и помнила, это совсем другое дело. Оракулы никогда не предсказывают собственное будущее, потому что оно не таит сюрпризов. Они никогда не покидают Дом Оракулов, поэтому их путь к смерти линеен. Они просто видят события, творящиеся в мире, – иногда прошлые, иногда будущие. И дни проходят гладко, пока однажды они не сдадутся или их не призовут. Возможно, я первая Сестра за долгие века, которую попросили вернуться к предсказаниям после того, как я покинула пределы нашего дома.

– Ну, наверное, поздравляю, – немного неуверенно протянула Нала.

– Спасибо тебе, Нала. – Масха, к огорчению Налы, снова ее обняла. – Твои слова так много значат для меня. Я так много читала о тебе. И мне так приятно с тобой лично познакомиться!

– Ты говорила это и на прошлой неделе, и на позапрошлой.

– О, неужели? Я… я имею в виду, я знаю, что я говорила, но я не знала, произошло ли это на самом деле. Признаюсь, это очень трудно. Я знаю, что говорила это раньше, но Оракулы не должны видеть свое собственное будущее. Представляешь, если ты видишь бесчисленные жизни, которые ты не проживала, – и все они лишь следствие каждого твоего шага, который ты сделала или не сделала? Я уверена, что видела бесчисленное множество вариаций событий, где я тебе этого не говорила. Все это так размыто. Ведь все не оканчивается на одном шаге, понимаешь?

– Нет.

– Позволь я объясню. Ты видишь, как ты ешь яблоко. Великолепно. Затем ты видишь, что это вызывает язву в вашем желудке. Ужасно. Поэтому ты решаешь не есть это яблоко. И тогда ты видишь, что, поскольку ты не съела это яблоко, ты проголодалась, когда ехала верхом на лошади, потеряла сознание и разбилась насмерть в овраге. Теперь умножь это на тысячи и тысячи вариантов… Это разъедает разум.

Нала беспечно кивнула, у нее не было времени выслушивать жалобы Масхи о страданиях, на которые Масха пошла добровольно: тем более что сейчас Нала прекрасно понимала, что и ей самой придется расплачиваться за гашайн.

– Ты никогда не чувствовала, что то, что ачарья делает с тобой, неправильно? – спросила Нала. Паршурам поручил ей задать Масхе побольше умных вопросов, чтобы стереть пыль разных Масх из головы этой Масхи и помочь ей вернуться на берег.

Масха нахмурилась:

– В Доме Оракулов учат, что оценка того, что правильно, а что нет, зависит от масштаба сравнения. Что такое сломленный разум одной девушки по сравнению с судьбой целого мира?

Варцин был прав, подумала Нала, вспомнив о старом приятеле. Оракулы безумны, как волки, воющие на безлунное небо. Нала больше не могла выносить солнечный оптимизм Масхи. Действие гашайна, который она украла и уже понюхала, все приближалось. Стоп… Она сцепила руки, но дрожь лишь переместилась в предплечья. Стоп! Но это все не прекращалось. Это было столь же ужасно, как судорога.

– Прости меня, сестра, – выдавила Нала. – Если ты в порядке, я тебя оставлю: мне нужно купить кое-что из продуктов, прежде чем мы отправимся туда, куда, по твоему предсказанию, мы должны отправиться.

– О, можно мне пойти с тобой? Я никогда раньше не ходила за продуктами.

– Нет, – решительно ответила Нала. – Прости меня, но ты слишком важна, чтобы отпустить тебя без ачарьи. Но я скоро вернусь. Ты справишься?

Масха улыбнулась, шрамы вокруг ее губ гротескно исказились.

– Позволь свету проникнуть внутрь них, – сказала Масха, передавая ей стопку бинтов. – Счастливого очищения.

III

Нала укрылась под мостом, который назывался Мост Ромашек, хотя, если честно, там в пяти милях вокруг не было видно ни одной ромашки. Все, что она чувствовала, – это запах ночных горшков и пота. Она шла, накинув на голову капюшон, и вокруг были такие же наркоманы, так что она сейчас просто искала свободное место у стены, к которой можно было прислониться спиной. Ощущение клинка в кармане вселяло некоторую уверенность. Наконец найдя свободное место у стены, она глянула на своего потенциального соседа, чтобы убедиться, что от него не стоит ждать опасности, но стоящий рядом мужчина бился в лихорадке и скулил, как избитая собака. Заметив, что Нала смотрит на него, он вскинул руки, чтобы спрятать лицо. Удовлетворенная, Нала прислонилась к стене, ища освобождения, которого она жаждала с тех пор, как вдохнула пары из миски Масхи.

В отличие от Масхи, которая начинала биться как рыба, вытащенная из воды, стоило парам едва коснуться ее ноздрей, – и этот танец длился столько же, сколько и ее предсказание, – припадки Налы накатывали на нее намного позже, с меньшей силой. Вероятно, это было связано с тем, что, если Масха принимала целую прорву наркотика, Нала пробовала крошечные дозы. Самая худшая реакция у Налы заключалась в том, что половина ее тела деревенела и отказывалась двигаться, пусть и всего на несколько секунд: лекарство от этого паралича Нала тоже узнала в альманахе. Кровопускание.

Жаль, что это лекарство теперь превратилось в болезнь.

Ее пальцы зашарили в кармане, чтобы достать свое спасение. Ей уже не было смысла оттягивать припадок после употребления гашайна – ей было достаточно крошечного пореза. Впрочем, для нее самой… это занимало время. Больше всего, даже больше мести, Нала хотела вернуть способность плакать. Нет, Нала плакала раньше и в Меру, и в лесах, когда она еще была валка. Но, возможно, когда Бхим изранил ее тело и дух, он одновременно уничтожил ту ее часть, которая позволяла людям рыдать от боли. Паршурам должен был помочь ей это исправить. Вот ублюдок!

Особенность Паршурама заключалась в том, что история отвергла его, не прокляв. Семеро поручили ему найти Пророчество Опустошения и доказать, что это Пророчество неверно, проследив за тем, чтобы Сын Тьмы никогда не увидел голубого неба, и вот он стал человеком миссии, чьи мотивы были чисты до последней капли.

Но следует помнить одну важную вещь: у Паршурама не было никаких важных дел. А у Налы были. Ей нужно было жестоко убить пятерых царевичей Хастины, чтобы отомстить за свою семью, и поэтому ее можно было бы простить за то, что важная цель спасти мир не наполнила ее сознание мечтой о рыцарском подвиге. Каждый день она просыпалась с болезненным осознанием того, что у нее больше нет матери, что у нее больше нет семьи и что именно из-за нее они умерли самой мучительной смертью. День за днем она пыталась отточить свои навыки самостоятельно – под воздействием гашайна – с мрачным осознанием того, что друзья, которых она оставила в Меру, продолжали изучать тайные искусства. Но сама она мало что могла сделать, особенно теперь, когда у Паршурама не было на нее времени, и поэтому Нала бродила по дому, как бешеная собака, совершая бессмысленные и жестокие поступки с таким выражением лица, что любой незнакомец предпочел бы скорее поговорить с лампой, чем с ней.

Не то что с ней вообще хотело пообщаться так уж много людей. Даже до того, как ожоги опалили половину лица и падение выбило ей руку, Нала была совершенно невзрачной. Единственное – обращали на себя внимание белые пятна витилиго, разбросанные по лицу.

Сдержанные слезы, отложенные мечты, она уже не зеница ока Паршурама, а лишь сноска в тексте о путешествии чрезмерно оптимистичного Оракула и равнодушного тирана – и что тогда делать девушке. Она не могла рыдать, и потому она позволяла рыдать своей коже.

Она сделала первый порез. По руке, чуть ниже запястья, пошло легкое покалывание. Поперек алой линии выступили крошечные пузырьки крови, которые, постепенно лопаясь, побежали по руке. Довольная тем, что внутри нее есть нечто большее, чем небытие, Нала улыбнулась. Да, это было больно. Но в этом-то и был смысл. Не только потому, что это помогало при приступах гашайна. Ей нужно было выплакаться, а поскольку она не могла этого сделать, то вместо этого вырезала на своем теле эти слезы. Она вырезала на своем теле мать. Братьев. Варцина. Друзей, учителей, шрамы, Меру и наконец переставала быть грустной, злой, уродливой и нелюбимой, она вырезала все это, пока ее рука не превращалась в прекрасное зеркало преисподней.

– Можно мне взять одно? – прервал ее стоящий рядом мужчина, указывая на покрасневшее лезвие.

– У меня нет времени искать его на твоем трупе, – отрезала Нала, чувствуя, как ее освобождение прервано, и теперь ей не остается ничего, кроме как перевязывать руки бинтами, которые ей одолжила Масха. – Ублюдок. – Она оставила мужчину рыдать в одиночестве и отправилась на улицу, чтобы купить у целителя мазь.

По ночам по улицам бродили карманники, выискивая легкую добычу из подвыпивших гуляк. Держа клинок наготове, Нала отчаянно надеялась, что кто-нибудь попытается напасть на нее. Но внезапно несколько подонков шагающих впереди расступились, пропуская мужчину, – и сделали они это столь резко, что это движение привлекло внимание Налы. В свете, льющемся из окна, Нала увидела, что человек, вызвавший переполох, был широким, мускулистым мужчиной с накинутой на плечи шкурой ягуара, и никто из этих карманников не захотел с ним связываться, побоявшись его размеров или его топора.

Итак, разум подсказывал, что не стоит навлекать на себя смерть, следуя за своим бессмертным мастером, но разве Нала не должна была тренироваться в Танце Теней? Она ведь должна была развивать навыки скрытности и преследования. И если Паршурам действительно собирал армию, она ведь должна была, по крайней мере, оценить своих потенциальных новых компаньонов, не так ли? Проникнувшись своим суицидальным планом, Нала отправилась вслед за преследователем.

IV

Вторая хижина Паршурама находилась в переулке, настолько темном, что Нале это совершенно не понравилось. Эта лачуга, обветшалое одноэтажное здание, выглядела так, будто она принадлежала домовладельцу, который совершенно не заботился о гигиене своих арендаторов.

Весьма захватывающе, подумала Нала, закончив перевязывать свои раны. У Паршурама была любовница? Почему бы и нет? Ни в одном из городов, через которые они проезжали, Паршурам не снимал еще одного дома. Прогоняя незваные мысли, Нала ждала. Наконец в дверях хижины вновь появился Паршурам. В одной руке он нес сумку, другой яростно потирал затылок. Возможно, поза была сложной, усмехнулась Нала. Если поза была трудной для Паршурама, мастера йоги, она и представить себе не могла, каким развратом он там занимался. Учитель обшарил взглядом скудные прилавки, расставленные вдоль переулка, и, не найдя того, что искал, зашагал к главной улице.

Стоило ему скрыться из вида, Нала, подгоняемая приступом глупости и острых ощущений, побежала к хижине. Паршурам сам учил ее вскрывать замки, и, хотя это было сложно, она справилась с третьей попытки и осторожно зашла внутрь, готовая, если ее здесь застукают, притвориться, что она обычная воровка.

Комната, в которую она попала, меньше всего была похожа на альков наслаждений. Больше она походила на наспех собранную импровизированную алхимическую комнату. Маленькие бутылочки, которые ачарья купил утром, теперь были до краев заполнены зельями. Рядом с алхимической полкой расположилась вторая – с настойками и травами. В центре комнаты стояло большое кресло. По крайней мере, так она решила это назвать, хотя это больше напоминало носилки с многочисленными ремнями. И если бы носилки были пусты, Нала бы рассмеялась и пошутила, что Паршурам, похоже, любитель ремней. Но, к сожалению, все грязные мысли тут же рассеялись, стоило ей увидеть, кто к ним привязан.

Нала ошиблась. Паршурам выслеживал на рынке не торговца. Он выслеживал сына торговца, который теперь был голым привязан к креслу.

Но сейчас, ночью, мальчишка совсем не походил на ребенка, которым он был днем. Его конечности казались атрофированными. Из затылка и шеи выходило множество странных… трубок, наверное,– у нее не было слов, чтоб это описать,– концы которых были введены в алхимический шар. Мальчик все еще дышал, выпуская воздух к привязанной к его подбородку прозрачной суме, заполненной… Чтоб меня поджарили духи! Что происходит? Она рухнула на колени, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Когда она подняла глаза, над ней стоял Паршурам.

– Всегда следи за дверью дома после того, как вломишься внутрь.

V

Лицо ачарьи было неподвижным. Ни сожаления. Ни гнева. Словно он маску надел.

– Это дитя – Порченое. При жизни он никогда бы не смог служить миру, но, по крайней мере, он может пострадать ради высшего блага.

В отличие от Варцина, Нала не особо разбиралась в истории. Но она знала, что величайшие преступления древности всегда начинались с фразы «ради высшего блага».

– Ты… пытаешь ребенка? – Нала сама не могла поверить словам, которые слетели с ее губ.

Паршурам долго и молча смотрел на Налу, гладя пальцами свиток, спрятанный в складках его одежды, а затем неохотно протянул его ученице. Это было не письмо. Это была написанная кровью баллада, список мужчин и женщин. Тех самых мужчин и женщин, которых выслеживал Паршурам и которые, как думала Нала, были нужны, чтобы создать армию. Но, как выяснилось, армии не было. Он просто их убивал.

– Этот свиток – список ненужных героев. Мужчин и женщин, жизнь которых, по видениям Дома Оракулов, должна была стать препятствием на пути Колеса Времени, пути, проложенного Семерыми для всей реальности. Так что терпеть их присутствия мы не могли. Ибо Семеро приносят мир в эти земли… прокладывая дорогу для Колеса, сохраняя ее ровной и гладкой, как плаха мясника.

Нала читала свиток, и глаза ее сужались с каждой строчкой. Куртизанка стала бы легендарной лучницей, и ее стрела пронзила бы сердце царя. Старый решт-возничий мог бы отговорить своего одаренного сына от участия в надвигающейся войне, изменив таким образом ее ход. Жрец Унни Этрал мог бы изменить всю религию. Воительница-волчица спасла бы великую мечницу от столь необходимой для Семерых смерти. А маленький мальчик, стонущий рядом,– он бы изобрел игру. Игру, в которой не было ставок, игру, которая могла бы заменить Чаусар, который ныне был развлечением, любимым при царских дворах всего мира. И Паршурам убил их всех. Оставался жив только этот мальчишка. Пока что.

– Но…– Нала глянула на сына торговца и почувствовала, как у нее заныло сердце.– Как Семеро могут беспокоиться из-за какой-то игры. Это ведь такой пустяк.

– Взмах крыла бабочки сейчас – ураган в будущем. Когда-нибудь ты и сама это увидишь.

– Но… – Нала почувствовала, что тепреь она еще сильнее сбита с толку. – Семерым так уж нужно, чтоб ты его мучил перед убийством?

– Я не убью его, я лишь удаляю то, что делает его угрозой. Порченое никогда не сможет научиться контролировать свои силы, – сказал Паршурам. Специально ли он использовал слово «Порченое»? Ведь так он мог считать своих жертв всего лишь безделушкой, а не человеком. Вероятно, теперь, когда он калечил их, это хоть как-то спасало его от мук совести. – Они – агенты хаоса, которые опрокидывают весы равновесия. – Голос Паршурама звучал совершенно ровно, без малейшей интонации. – Поскольку от Порчи нужно очистить, я нашел им применение, чтобы их никчемные жизни обрели смысл. Как только я закончу, оно будет возвращено его отцу. Оно не вырастет и не зайдет в Цитадель, но, по крайней мере, будет жить. И не забывай, оно не чувствует боли. Прежде чем я начал вырезать, я полностью его отключил.

Паршурам приблизился к мальчику и засунул ему руку под голову, безжалостно поворачивая ее, будто ребенок был говяжьей тушей.

– Видишь его затылок? – спросил он, вытаскивая трубку из шеи мальчика. Нале не хотелось смотреть, но она все равно глянула: поперек затылка шел широкий порез, украшенный застывшей кровью, вытекающей оттуда, где череп соединялся с позвоночником. – Знаешь, что это? – спросил Паршурам.

Глаз Гора, гипофиз, орган, ответственный за рост человека. Но у мальчика он выглядел совершенно иначе. Как-то даже гротескно иначе.

– Глаз Гора у Порченого гораздо больше, – объяснил Паршурам, убрав руку: голова ребенка откинулась на спинку стула с такой силой, что у Налы задрожали все кости. – Думаешь, путь к бессмертию – молитва? Нет. Он заключается в возлиянии.

– Сомра существует! – ахнула Нала. Во всем мире рассказы об Эликсире, обещающем бессмертие, считались самым презираемым мифом. – В Цитадели говорили, что это просто плохая метафора для разбавленного вина.

– Подвергни сомнению свои принципы, Нала, так же, как ты подвергла сомнению мои, ворвавшись в этот дом.

Нала сглотнула, но все же продолжила:

– И сомру можно получить… из шеи Порченого? – спросила она, изо всех сил стараясь не думать, сколь извращен был разум того, кто в первый раз попробовал ее достать.

Паршурам повернулся к мальчику, вновь загоняя трубку ему в шею. Ребенок чуть дернулся и вновь погрузился в сон с открытыми глазами.

– Это фальшивая сомра. Я называю ее амрита. Сомра привязывает твою плоть к тому возрасту, в котором она тебя коснулась. Амрита дарит лишь ее мимолетный проблеск.

– Как источник молодости из басен? Как ты?..

Будь это в его натуре, Паршурам бы улыбнулся:

– С помощью химикатов, золота и времени алхимик может заставить умолять его даже Богов.

Защити меня Духи!

– Семеро знают об этом?

– Возможно, когда мы были там, ты заметила, что я способен ладить не со всеми из них. Некоторые готовы были размахивать сомрой перед моими глазами, говоря, что это противоядие от яда жизни. Они хотели, чтобы я пресмыкался пред ними.

Велик шанс, что это и произойдет.

– Значит… куртизанка, возничий… все они…

– Нет, они не были Порчены. Но даже если бы были. Это бы не помогло. Око Гора сильнее всего в детстве, именно тогда потенциал разума безграничен. Вот почему Дом Оракулов отбирает прорицателей, пропалывая мир, когда предсказатели пребывают ростками. А мне это нужно, – очень тихо закончил он, – чтобы остановить Сына Тьмы.

– Но ты же… Паршурам, Проклятие кшарьев. Зачем тебе что-то нужно?

Паршурам ничего не ответил.

– Хорошо, последний вопрос, ачарья. Я уже связана Вачаном и обязана повиноваться тебе. Тогда почему ты просто не прикажешь мне молчать? Зачем делиться со мной этим секретом?

– Потому что ты моя ученица, – сказал Паршурам.

– Я… правда? – Глаза Налы внезапно намокли.

– Всем, даже убийцам, нужно кому-то доверять, не так ли? Возможно, мне пора довериться тому, кто сумел меня выследить. Я видел, как ты изменилась за последние недели, Нала.

Нала вздрогнула. Если бы Паршурам узнал, как она этого добилась…

– Танец Теней – это путешествие от себя, через себя к себе, и на этом пути ты прошла путь от воющего ветра к неподвижной горе. Раньше ты не могла медитировать дольше нескольких минут. Прошлым утром я видел, как ты медитировала несколько часов. Ты выполняешь асаны, и ноги твои столь же искусны, как и руки, твои чакры внутри убывают. Я бросил тебя на произвол судьбы, а ты воспользовалась этим, чтобы обрести свободу в хаосе. Будучи свободной в своих действиях, ты позволила себе стать чем-то значимым. Разум в хлопотах может быть опорой силы, но бездействующий разум строит крышу над этими опорами. Ты, Нала из валок, заслуживаешь быть моей ученицей. И кто знает? Может быть… просто может быть, даже такая тупица, как ты, сможет облегчить мне жизнь.

– Я жажду только лишь этого, ачарья, – нетерпеливо откликнулась Нала. – Что я могу сделать для тебя? Я готова на все что угодно.

– Ты будешь охранять меня, когда я буду под воздействием амриты. Этот напиток приводит в кататоническое состояние на часы, и в эти часы я наиболее уязвим. Бессмертный может и не стареть, но его вполне можно убить. И… Я подозреваю, что именно поэтому Семеро не мешают мне. Подозреваю, что это дает им возможность избавиться от мошенников Чирандживи.

– Чирандживи? Других бессмертных, подобных тебе? Семеро убивают их?

– Как ты думаешь, куда исчезли остальные? – спросил Паршурам. – Саптариши необходимы для мира, Нала; Чирандживи – нет.

Нала кивнула, впитывая обрушившийся на нее поток секретов. Затем она подняла взгляд на учителя:

– Значит, если я захочу, я могу отказаться быть рядом с тобой, и ты не наложишь на меня Вачан?

Паршурам не ответил, и Нала поняла, что он ждет, что она сама сформулирует ответ. Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз разрешал ей делать это… У Налы даже закружилась голова. Ладно, пора подумать – Вачаном нельзя было злоупотреблять. Пусть ее душа и становилась привязанной к его душе через послушание, его душа в то же время оказывалась связанной с ее душой через обручи долга. И повтори это снова – это лишь притупило бы ощущения. Нала понимающе кивнула.

– Человек может скакать на лошади от рассвета до заката, но никто ведь этого не делает, правда? – спросил Паршурам. – А если дорога слишком крутая, а конь всего лишь оболочка? Еще немного – и возникает боль в космическом позвоночнике, за тобой погонятся хищники, и чакры истощатся. Так что нет смысла скакать верхом на Вачане весь день – мудрецы останавливаются по пути.

Несмотря на то что ее сравнили с лошадью, Нала была искренне рада, что она снова стала нужной. И все же она не позволила счастью затмить представившуюся ей возможность. Паршурам был в редчайшем из настроений давать ответы. Возможно, то, что сейчас ему приходилось пытать человека, и пробудило в нем необходимость поговорить; Нале было все равно – она не собиралась упускать шанс выдоить эту неуловимую возможность до дна. Но вопрос, который она задала, оказался ошибочным.

– Ты действительно думаешь, что Семеро, я имею в виду саптариши, могут попытаться убить тебя?

– Нет. – Лицо Паршурама потемнело. – Но те, кто притворяются саптариши, могут.

– Что ты имеешь в виду, ачарья?

Паршурам оценивающе глянул на нее, и взор его был столь интимен, что Нала покраснела. И все же она смогла расправить плечи.

– Ты дала мне повод поверить, – сказал Паршурам, – что все саптариши мертвы.

– Спаси меня… пожалуйста, – прохрипел, содрогнувшись, мальчик на носилках, но на этот раз Нала не обратила на него никакого внимания – пробирающий до костей холод пробудился в ее сердце, как порыв удивленного дыхания, и голос дрогнул от страха.

– Саптариши – что?