I

Лежавший на полу Карна заворочался, лишь когда по воздуху потекли утренние молитвы и попугаи за окном устроили перепалку из-за ягод дерева ним. Маржана, очевидно, встала вместе с жаворонками. После того как она легла спать прямо в сари, наряд ее пребывал в беспорядке. Когда она подняла руки, чтобы накрутить густые волосы и стянуть их в узел у шеи, взгляд Карны сам собою скользнул по ее обнаженной талии и задержался там на мгновение дольше, чем следовало бы, – и лишь через некоторое время он сообразил, что поступает неверно, и поспешно уставился на ее лицо.

– Я так понимаю, ты не жаворонок, – обронила она, глядя на него, и он медленно отодвинулся. Ее пристальный взгляд заставил его слишком остро осознать, насколько близко он находится к ее кровати.

– Жаворонок, – сказал он. – Но не могу ни с кем разговаривать, пока не выпью чаю.

– Это объясняет твои манеры. – Маржана встала, чтобы раздвинуть шторы.

Она имела в виду его пристальный взгляд? Нет, он длился всего пол-удара сердца. Сочла ли она его развратником? Или, что еще хуже, могло ли это разжечь огонь, который он, сбежав, надеялся погасить. И кто бы тогда был виноват, если бы она сгорела в огне и виновником этого оказался бы он? Для девадаси даже обменяться парой слов с рештом было кощунством – гораздо большим, чем смотреть на луну во время дефекации или пнуть корову. Даже думать об этом было невыносимо. Да и не стоит забывать, что стоило женщине прикоснуться к Карне – и ничем хорошим это не кончалось. В первый раз был убит человек, потоплен корабль и сожжен порт. Во второй раз были убиты люди, «потоплен» сваямвар и сожжен город. Существуют люди, которые способны улыбаться, танцуя на трупах, но Карна к таким не относился.

Он помассировал голову. Ему отчаянно хотелось чаю.

– Ты всегда можешь сказать ему «нет», – сказала Маржана. – Я знаю, тебе это трудно, но попробуй произнести это по буквам. Н. Е. Т. Просто извлеки эти звуки изо рта и произнеси их вслух, когда он спросит. Я знаю, как выглядит выражение скорби в глазах мужчин высшей касты, когда факел последствий не освещает их путь. Прошлой ночью я видела это в глазах Дурьодханы. Он попросту уничтожит тебя.

– О чем ты, Марж?

– Я говорю о твоем друге и о том безумии, которое заставило его обратиться к тебе за помощью.

Ах да. Царевич был здесь, спал в другом конце комнаты. Удивительно, как разум может прятать важную информацию во время ночного сна – лишь для того, чтобы ты споткнулся о нее утром.

– Я продолжу? – спросила Маржана.

– Нет! – Карна снова был занят своей любимой игрой – выяснял, чем же вызвана его головная боль: обезвоживанием, отравлением, ломкой от Бездны, душевной болью, истощением, высоко заколотыми волосами, недостатком сна или тем, что его слишком сильно ударили по голове.

– Нет?

– Нет. Я еще не выпил чаю.

Маржана, словно только этого и ждала, грубо протянула ему кружку с этим старым добрым напитком.

– Это не значит, что ты должна мне его готовить! – в ужасе выкрикнул Карна. До этого лишь его мать брала на себя труд приготовить ему что-нибудь.

– Может, просто возьмешь кружку?– Маржана подхватила рукою ладонь Карны и поставила на нее чашку с блюдцем – в ее прикосновении чувствовалась странная сила, а когда он коснулся ее кожи, то почувствовал, что она мягка, как… цветы жасмина. Или даже что-то более мягкое, гладкое. Карна вздрогнул, осознав, что сейчас их кожа соприкоснулась. Поспешно вцепившись в кружку, он поспешно отвернулся от девадаси. Боги, как может чья-то кожа быть столь мягкой? На Карну нахлынули воспоминания об их поцелуе, и он покраснел, как свекла. Просто пей чай.

Карна пригубил напиток и довольно застонал. После пары глотков мир показался немного лучше. Даже утренние молитвы перестали царапать слух. Солнечный свет тоже показался чуть мягче. К тому времени, как Карна допил первую чашку, он уже стал новым человеком, причем новым настолько, что он не только позволил, но и сам предложил Маржане продолжить и завершить ее изменнические взывания и, слушая их, даже зашел настолько далеко, что согласился с обоснованностью ее четвертого предупреждения. Она как раз была на середине монолога, когда внезапная тишина заставила их прислушаться, и он заметил, что Дурьодхана перестал храпеть.

– Чаю мне, – приказал Дурьодхана.

– Приготовьте сами, – отрезала Маржана.

Как раз потягивающийся Дурьодхана, глянул на нее, затем на Карну.

– Зачем делать такое различие между гостями?

– Карна – мой друг.

– Ах, это называется «друг», – усмехнулся Дурьодхана. – Карна – мой друг, но мы никогда не готовили чай друг для друга.

– Тогда, может быть, есть над чем поразмыслить, царевич? – Маржана пристально глянула на него.

– Я приготовлю! – вскочил Карна, не дожидаясь, пока его друзья обнажат кинжалы.

Маржана подняла руку, призывая Карну замолчать.

– В чайнике еще немного осталось, – сказала она, выделив голосом последнее слово. – Я налью ему.

– Моя благодарность, Марж.

Девадаси потянулась за чайником, а Карна спросил, как пройти в уборную, и направился туда. Когда он проходил мимо Дурьодханы, тот одними губами произнес:

– Не знаю, что ты в ней нашел.

Карна усмехнулся и прошел в уборную. Головная боль все не проходила, и он списал это на похмелье. Привыкнуть можно ко всему, но не к похмелью, особенно если оно возникает после того, как ты потерял сознание. Это всегда будет как первый девственный опыт. Что такого было в том яде в таверне? Он должен быть благодарен за то, что Маржана спасла его, и в то же время он прекрасно понимал, что его еще очень долго будет мучить вопрос: как ей это удалось? Какой-то первобытный инстинкт подсказал ему, что прежде, чем он попытается вспомнить события прошедшего дня, следует прикрыть окно.

Но рука все еще дрожала. Возвращение одного воспоминания из прошлого грозило потянуть за собой простыню из множества глубоко захороненных в душе воспоминаний. Ему очень нужна была разрядка, только на этот раз только сейчас. В конце концов, ведь есть повод. Багира был мертв. Марж была вынуждена его спасать. Прибыл Дурьодхана. И самое главное – месяц почти закончился. В следующем месяце он начнет новую жизнь – в новый месяц можно войти с новой решимостью в душе.

Рука уже скользнула под фальшивое дно его сумки, выискивая флакон, а мысли все еще не шли из головы. Наконец на свет появился сосуд, наполовину заполненный порошком ярко-зеленого цвета. Восторг сироты, Моча вишканьи, Бездна, Лунное зерно – много оттенков, много имен. Карна зажал его в кулаке, вспоминая, как Маржана в первый раз протянула ему его.

Он был рад, что доверился Маржане. Она тогда посмотрела на него, сказав, что все будет хорошо и что он заслуживает прощения. Прощение в форме забвения. Незамеченная слеза скатилась по его щеке, он запрокинул голову и капнул пудрой в глаза, а затем потер их пальцами.

Огонь распространился от глаз по всему лицу – алхимия начала окутывать его воспоминания черным покрывалом. Его жизнь могла быть безупречной, только если все скрыто в темноте. Бездна медленно стирала из памяти лица тех, кого он любил, смазывая облик тех, кого он потерял, стирала из головы всех тех, кого он предал. Драупади. Судама. Савитр Лайос. Все они исчезли. В этом была красота Бездны.

– Ты решил поселиться внутри? Принести тебе книгу для чтения? – спросил Дурьодхана.

II

Через некоторое время карета замедлила ход и остановилась перед массивными воротами, окруженными каменными столбами. За воротами, прямо в лесу, возвышался величественный купол ступы, едва заметный за ветвями. В ветвях гнездились священные и неприкасаемые голуби. И стоящий у подножия ступы Карна с нетерпением ждал приближающуюся карету.

И сейчас в нем было не узнать того Карну, что проснулся сегодня утром, – то был едва похожий на человека нервный тюфяк с покрасневшими глазами и отвисшими щеками, его бы испугалась даже самая доверчивая собака. Но Карна, что сейчас стоял перед Дурьодханой, был совсем иным. Казалось, из каждой его поры исходило самообладание. Его лицо могло показаться слегка покрасневшим, его глаза были немного зеленоватыми, но походка его была пружиниста, а лицо расплылось в улыбке, и на щеки его постепенно начал возвращаться алый цвет роз. За чем бы Дурьодхана сюда ни прибыл, что бы ему ни было нужно, Карна это сделает. Такова была сила ездны.

– Доброе утро, Верховный магистр, – насмешливо обронил Дурьодхана. – Похоже, вы приятно вздремнули по дороге сюда?

– Не начинай, мой царевич, – простонал Карна.

– Значит, ответ на вопрос будет «нет»? Как тебе вид оттуда?

– Давай выясним, – сказал Карна.

Если Дурьодхана думал, что, предложив взойти на ступу, он сможет избавиться от Маржаны, он жестоко просчитался. Ноги танцовщицы могли сделать честь любому скалолазу. Но вскоре после того, как они стали подниматься наверх, начался легкий моросящий дождь, и забираться стало труднее. Кирпичи ступы крошились и шатались, выскальзывая из ее рук, будто были смазаны маслом. Но толстые лианы, обвивающие стены, служили хорошей опорой для рук.

– Знаешь ли ты, что если бы не завоевания Джарасандха, – обратилась Маржана к Карне в перерыве между вдохами, – это была бы самая большая ступа Агни (Бога Огня) в мире. Старый Царь Камня хотел, чтобы горящее здесь пламя было видно даже у границ. Можешь представить?

К этому времени они были уже на полпути вверх, где, к счастью, склон постепенно выровнялся. Карна шагал впереди, сбивая колючки и выросшие на ступе кустарники с помощью мачете, предназначенного для рубки сахарного тростника. Капли дождя намочили его белую рубашку, и сквозь нее светились узоры золотых доспехов.

– Если бы они вместо этого построили стену, – сказал шагающий позади нее и совершенно не запыхавшийся Дурьодхана, – возможно, они не жили бы в страхе. И только представь, сколько рештов потребовалось, чтобы притащить сюда всю эту землю и камни. Десять тысяч или больше. Рабочие гибли, но не останавливались. И все это построили вокруг их тел. Это не монумент, а скорее насыпь.

Маржана застонала. Карна рассмеялся. Тут и один Карна доставлял головную боль, а уж справиться с двумя и вовсе было невозможно. И к этому еще стоило прибавить все те колкости, которыми они постоянно обменивались. Казалось, основой их дружбы как раз и была общая неучтивость.

Достигнув вершины ступы, они уселись прямо на землю, причем Маржана села к Карне ближе, чем было необходимо, и перекусили подготовленным Маржаной завтраком: роти, чечевицей и нежной цветной капустой с карри.

– Ты же терпеть не можешь овощи, – внезапно вспомнил Дурьодхана.

Почувствовав, как напряглась спина Маржаны, Карна поспешно возразил:

– Привык ненавидеть. Возможно, потому, что мы, решты, не получаем зерно столь же легко, как остальные касты. Но Марж что-то делает с овощами, и их вкус так приятен, – сказал он, улыбаясь, как будто это был лучший комплимент в мире. – Что ты с ними делаешь?

– Добавляю масалу, – заявила Марж таким тоном, что вполне обыденная фраза прозвучала убийственно.

Карна улыбнулся, а Дурьодхана промолчал.

– Так что привело тебя сюда, мой царевич? – спросил Карна.

III

Когда Дурьодхана закончил рассказ о том, куда он собирался отправиться, Карна задумался, где те невидимые установленные им границы, а затем решил, что его это больше не волнует.

– Мысль о том, что ты хочешь воссоединиться с царевной Мати, напоминает мне кошачье ухо, – сказал Карна. – При всем моем уважении, мой царевич, она – обезумевшая злодейка.

– Я предпочитаю формулировку творческая и страстная. – На смуглом лице Дурьодханы сверкнула белозубая усмешка.

Карна нахмурился.

– Ну, я направляюсь в Магадх и решил сообщить тебе это, прежде чем ты услышишь это от кого-то еще, – сказал Дурьодхана.

– От кого еще я мог это услышать? От барда, ставящего пьесу под названием «Глупцы и их фантазии»? – Карна был уверен, что он вполне мог бы стать звездой в одном из актов этой постановки. Подумать только, а ведь когда-то Карна наивно верил, что дни, когда темные крылья Мати осеняли их дружбу, стали древней историей. Но нет, этой невыносимой женщине удалось снова нарушить его покой. – Не могу поверить, что ты хочешь вернуться к женщине, которая тебя отвергла, женщине, которая ныне замужем за наследным царевичем кровавой империи.

Женщине, которая тебя не заслуживает.

– Она оставила меня в живых, когда могла убить меня, Карна, хотя я не заслужил такой милости, и ты это знаешь. Я просто прибуду в Магадх и выясню, не попала ли Мати в беду. Если я узнаю, что она все так же весела, я уйду, даже не попытавшись с ней встретиться. Я приму, что она счастлива без меня, и это станет моей кармой. Но она до сих пор не ответила ни на одно письмо, посланное с воронами. Если я узнаю, что у нее неприятности, я выясню источник того, что ее беспокоит, и попрошу аудиенцию у императора, чтобы исправить ситуацию – как ее друг, разумеется.

– Конечно, – вскипел Карна. – Держу пари, воинственный император с удовольствием поболтает о жене своего сына с бывшим любовником жены своего сына.

– Ты всегда имел против нее какое-то предубеждение. Нужно ли мне напоминать тебе, что она спасла и твою жизнь тоже.

Жизнь, которую она же сама и подвергла опасности, потому что убила человека, в убийстве которого меня обвинили и продолжают обвинять до сих пор.

Но признаться Дурьодхане в том, сколь любопытна была идея его возлюбленной относительно свадебного подарка, Карна никак не мог.

– Но зачем тебе писать ей, царевич? Эта глава закончена.

Дурьодхана долго молчал, взяв на себя роль, которую в их разговорах обычно исполнял сам Карна, – роль хранителя молчания и секретов. Он рассеянно провел пальцем по аккуратно подстриженной бороде и глубоко выдохнул, как будто хотел погасить целый батальон свечей.

– Незажившая рана часто не проходит годами, Карна. И правда заключается в том, что мы толком так и не поговорили. У нас не было возможности попрощаться.

– Полагаю, когда любовника избивают до полусмерти и бросают в реку, это трудно назвать традиционно утонченным расставанием, – сказал Карна. – Ты просто хочешь спасти женщину, которая даже не просила, чтобы ее спасали.

– Нет, это не так… – откликнулся Дурьодхана. – Я бы просто предпочел не тратить свою жизнь на размышления о том, что могло бы быть, если бы я вовремя попытался сделать хоть что-то. – А через мгновение сухо добавил: – И не все, кого нужно спасать, просят о спасении.

Мати? Спасать? Женщину, которая постоянно выглядела так, будто только что вернулась после совершения какого-то отвратительного преступления, – и по отношению к ней можно сказать, что не только выглядела. Карна решил зайти с другой стороны.

– Как господин Шакуни вообще допустил, чтобы ты в это ввязался? Количество если в твоем плане может вызвать головную боль у ачарьи языка.

– То, чего он не знает, не может причинить вреда. Он, как и все остальные в Хастине, уверен, что я на пути на Конклав, и это вполне справедливо. Я просто выбрал более длинный маршрут. И кстати, что у тебя с глазами?

– Не меняй тему. Царевич, это ведь не праздные мечты романтичного юноши. Ты не Кришна.

– А мне кажется, это весьма романтично, – вмешалась Маржана. Карна, медленно повернувшись к ней, драматично уставился на нее, а она продолжила: – Раненый узнает раненого, Карна. Разве это можно назвать по-другому?

– Это самое начало свитка, который заканчивается строкой «И затем он обратил меч на себя».

– Ты пытаешься скрыть за своей трагичностью склонность к преувеличениям,– отмахнулся Дурьодхана.– Послушай, Карна, я пришел сюда не ради споров. Я пришел сообщить тебе, и все. Я просто хочу посмотреть, все ли в порядке у Мати, и, если это будет возможно, обсудить все с Мати, и, если нужно, помочь ей. И нарушать закон я не собираюсь.

Прежде чем Карна успел возразить, вмешалась Маржана.

– Дайте я выскажу мысль, царевич, – начала она. – Давайте предположим, что царевна Мати находится в серьезной опасности. И ваш план похитить ее…

– Почему похитить? – Дурьодхана, прищурившись, уставился на Маржану.

– Вы бы предпочли слово захватить? Или, возможно, схватить?

– А как насчет слова спасти?

Сохранить серьезное выражение лица не удалось ни Карне, ни Маржане. Но девадаси продолжила полет мыслей, и им пришлось с этим смириться.

– Вы должны быть готовы, царевич, от всего сердца готовы поступить правильно, потому что независимо от того, что вы говорите себе, то, что вы хотите сделать для спасения Мати, будет незаконным, – сказала Маржана.

Карна улыбнулся, поняв, чего пытается добиться Маржана. Она соглашалась с тем, что хотел сделать Дурьодхана, одновременно давая ему понять, что ему придется потерять, чтобы остаться на этом пути. Мать Карны часто использовала эту уловку, чтобы отговорить юного Карну от схватки с лучниками-кшарьями.

– Когда ты прав, это не может быть незаконным, – заявил Дурьодхана.

– Учитывая, что вы можете быть неправы и это будет законно, то между этим должен быть баланс, – сказала Маржана. – Бывают моменты, когда даже царевичи оказываются на распутье, вынужденные выбирать между честью и правильным поступком, между законом и дхармой. И когда вы проходите по этой дороге углей, заверяю вас, последствиями такого выбора станет жизнь из волдырей и открытых язв. Для вас ничего не изменится. Позвольте мне просто представить. Что, если царевна действительно в беде? И что тогда сделает ваша светлость? Сбежит с замужней женщиной? Она состоит не в браке балхских племен, который можно расторгнуть словами. Это ведь не контракт. Веданские браки заключаются на семь перерождений, узы скрепляются клятвами, а не подписями.

Дурьодхана сказал:

– И именно поэтому мне нужно узнать от нее, соответствовали ли ее свадебные ритуалы веданским обрядам. Империя по-прежнему официально находится под покровительством Семерых, независимо от того, что там каркают Безглазые этралы. Если возникнет спор, то мы все и так направимся на Конклав. Он прекрасно подходит для разрешения споров между царствами.

– Придержи стрелы! Что за спор?! – не выдержал Карна.

– Чтобы спасти Мати из Магадха, мне нужно на ней жениться, а значит, чтобы это было законным, ее первый брак должен быть признан недействительным. Магадх, разумеется, это оспорит. Вот и спор.

– Ах, этот! Должно быть, я сошел с ума, раз не понял этого сразу.– Карна перевел дыхание, стараясь успокоиться. Он не мог позволить этому случиться. Он просто не мог.– В этом случае не будет никаких споров или дебатов, царевич. Будет война, – сказал Карна. – Это преступление ты ничем не смоешь, и Юдхиштир воспользуется этим, чтобы отобрать у тебя трон. Мир узнает о твоем позоре, и твое имя будет опорочено навечно.

– И это при условии, что царевна Мати согласится, чтобы вы увенчали ее гирляндой, – сказала Маржана, – и покинет Магадх, осознавая, что может случиться так, что Магадх она покинет без головы.

– И! И это при условии, что царевна сама не заточит тебя в тюрьму, чтобы вдоволь тобой наиграться и воплотить в жизнь забытую детскую фантазию о том, чтоб выдирать у тебя конечности одну за другой, как у куклы, – раздраженно согласился Карна.

Лицо Дурьодханы покраснело. Царская кровь ударила в голову.

– Хватит, – сказал он. И теперь он говорил совсем другим голосом, голосом настоящего царя, голосом глубоким и повелительным, наполненным истинной царственностью. Карна знал этот голос. И знал его намного лучше, чем помнил. – Возможно, мой разум и отягощен страстями, но в эмоциях нет ничего неверного и недостойного. Иногда доверять инстинктам больше, чем разуму, – акт мужества. Я верю в себя, и мне не нужно убеждать других. Я не нарушу никаких законов, когда отправлюсь в Магадх. Я знаю, что такие тыквоголовые идиоты, как вы, не могут осознать, как это вообще возможно, но такова моя воля.

Карна просто уставился на него, изо всех сил стараясь убедить себя, что если он схватит его за грудки, то это будет государственная измена. Да и это не помогло бы. Дурьодхана уже возвел стены своего решения, а о его упрямстве ходили легенды. И его тяжелая, выпяченная вперед челюсть появилась не потому, что он подчинялся чужой воле и мудрости. Так же, выпятив подбородок, Дурьодхана некогда назначил Карну Верховным Магистром Анга, протолкнул рештские реформы и потребовал возбудить дело об убийстве против своего собственного двоюродного брата Арджуна. Карна всегда восхищался упрямством друга, но он понятия не имел, каково это – испытывать его на себе. Ему нужно было воззвать к разуму друга прежде, чем тот выроет ров вокруг стен решения. Он взглянул на Маржану и торжественно кивнул ей.

Маржана подхватила свой дождевик.

– Я возвращаюсь в храм. После того как царевич посеял там своим покровительством великую честь, мне пора собрать урожай, – она встала и подоткнула юбки вокруг талии, – так что вы можете спокойно отпраздновать ваше радостное воссоединение.

Она дошла до ближайшей лианы, поколебалась, затем оглянулась. Сначала на Дурьодхану, который уже внимательно смотрел лишь на Карну, затем и на самого Карну. И тот понял, что светится в ее глазах. Там была печаль, печаль проигравшего, печаль смирившегося – как будто она уже знала, что грядет нечто столь же неизбежное, как извилистое течение Ганги к Калинганскому морю. Снаружи подул холодный ветер, разбрасывающий капли дождя. Маржана, несмотря на накинутый на плечи плащ, задрожала и отправилась вниз.

– Мой царевич, я… – начал Карна, но Дурьодхана перебил его.

– Тут не о чем говорить, Карна. Мы идем за ней, – с огнем в глазах воскликнул Дурьодхана.

– Нет.

Очевидно, его друг – единственный друг в целом мире – ожидал совсем не такого ответа. Или, по крайней мере, он ждал, что тот будет не столь резким. Дурьодхана заморгал, пламя в его душе погасло столь же быстро, сколь и появилось. И он смущенно и недоверчиво уставился на Карну:

– Но…

– Я сказал «нет». Она – убийца, царевич. Забудь Калингу. Посмотри, что она натворила в Панчале. В давке там погибло столько невинных людей. А еще больше сгорело заживо. Если бы она не подослала убийц и не устроила пожара, возможно… возможно, Судама был бы жив.

– Ты не можешь винить… – начал Дурьодхана, но Карна перебил его:

– Я знаю, что я единственный, кого винят в его смерти. Но это не значит, что я не вижу в ней зла, царевич. Как Верховный магистр Союза Хастина, я не могу поддержать твое решение разжечь войну между Хастиной и Империей. Я не могу стоять рядом с тобой в тот миг, когда ты планируешь сделать убийцу королевой Союза и матерью своих детей. Я просто не могу.

Робкое квакание лягушек переросло в хоровое пение. Карна глубоко вдохнул свежий лесной аромат. Собрав последние остатки мужества, он посмотрел на Дурьодхану и увидел на его лице ужасное выражение – казалось, он был потрясен до глубины души.

– Мне очень жаль, царевич.

Дурьодхана долго сидел неподвижно. Сначала он хмурился, а потом вдруг улыбнулся – странной надломленной улыбкой. А затем склонил голову и, казалось, целую вечность спустя сказал:

– Я знаю.

Он встал.

– Царевич, – начал было Карна, желая объяснить ему… хотя и сам не знал, что именно. Что он не мог допустить, чтобы Дурьодхана совершил преступление или оставил всех рештов без будущего, ведь если он уедет на Юг, то случится нечто ужасное (и оно обязательно случится). Или что в глубине души его до смерти пугала мысль о встрече с мстительной Мати. А если только для того, чтобы причинить боль Дурьодхане, она расскажет о невольном предательстве Карны, который переспал с ней? Он боялся, он хотел сказать, но не мог.

Дурьодхана, к счастью, не дал ему договорить.

– Скажи Божественной Госпоже, что еда была восхитительной, – сказал он. – Хотя она наверняка раскусит эту ложь. Тогда ничего не говори. – Он рассмеялся.

Прояви к нему сочувствие, все продолжала настаивать какая-то часть разума Карны. Подставь ему плечо. Но Карна так ничего и не сказал, и Дурьодхана направился вдоль изгиба ступы к ближайшей лозе.

Дурьодхана остановился и оглянулся – так же, как Маржана, – но в его глазах, в отличие от глаз девадаси, блестела сталь. Неужели он сейчас попросту прикажет Карне подчиниться, как господин? Или и вовсе напомнит, как заставил организовать процесс над Арджуном – ради погибшего племянника Карны?

Но Дурьодхана лишь обронил:

– Ты хороший друг, Карна, но ты мне ничего не должен. Ты всего добился сам, ты заслужил все, чем владеешь, и ты заслужил счастье. Прощай, друг.

Карна кивнул. Он ждал, что в него вонзится совсем другой кинжал слов. Хотя ничего иного от царевича и ждать было нельзя. С другой стороны, из нравственных людей могут получиться лишь хорошие мученики.