I

Три полнолуния назад

Его дневник оплел Маржану историей трехмесячной давности. Оплел… Самое подходящее слово, ибо в его истории не было ни начала, ни продолжения, ни окончания. Здесь просто повествовалось о переплетении разных жизней, распускающихся календулой, жасмином, розами и листьями нима, нанизанных друг на друга, как бутоны. Рассказ, повествующий о горе, вспыхнувшем в душе из-за погибшего ребенка, порой описывался как история неудачи, а порой превращался в план мести. Он скрывал свой гнев на блудницу под маской заботы о царевне. Он писал об ангелах, что хотели причинить вред миру, и о том, что мир, который трижды проклял его, вполне это заслужил. Он выговаривался о своей вине перед своим единственным другом, которого предавал раз за разом, и каждый новый предательский шаг приближал его к осознанию того, что он, Карна, заслужил свою судьбу, заслужил свою смерть.

Некоторые страницы были зачеркнуты – те, на которых рассказывалось, что он должен быть лучшим. Возможно, это было самое низменное из его чувств, и уж точно самое мальчишеское – это желание переиграть, превзойти всех. И в то же время это была самая рвущая ему душу тайна – ведь он вычеркнул только эти строки. На каждой странице был виден мир в капле росы. А в каждой капле – мир борьбы.

Закрыв дневник, она вытерла слезы – оплакивать Карну было бы проявлением ложного благочестия.

Ибо к тайнику Карны у заброшенной ступы она попала неслучайно. Заклинатель Чернил поручил ей следить за юношей, и по следам, которые оставлял за собой Карна, найти незакрепленный кирпич, за которым воин прятал свои секреты, было не так уж трудно. За этим последовали дни преследования – она ждала, когда он уйдет, чтоб в его отсутствие прочесть его дневник. Часто она задавалась вопросом, почему он выбрал именно это место для того, чтобы похоронить историю своей жизни, но она знала, что сомневаться в том, что она благословлена богами, не стоит.

Перевернув последнюю страницу дневника, она принялась ждать. Чтобы сказать ему, что он может доверять ей. Чтобы… стать его другом. Сначала ничего не вышло. Когда, вернувшись к своему тайнику, ты обнаруживаешь, что тебя уже ждут, – доверия это внушает мало. А уж то, что она помахала перед его лицом дневником, и вовсе не помогло. От гнева, что загорелся в его глазах, она покрылась мурашками, но он так устал злиться, что ярость стихла, когда девадаси из высшей касты нарушила все законы на земле, поклонившись ему.

После Маржана солгала ему, выдумав, что когда-то она и сама пряталась в этой ступе, скрываясь от развратных жрецов, и рассказав, что кирпич, за которым был спрятан его дневник, отвалился и что она взяла его прочитать, решив, что это книга учета какого-нибудь торговца, прячущего свои тайны. Карна впитывал каждое ее слово без вопросов. Когда опытный обманщик ведет речи с невинными глупцами, те слишком быстро начинают верить.

Но вот чтоб подружиться… На это ушло время. Его дружбу она купила, заплатив своими собственными секретами, поведав историю своей жизни, назвавшись своим настоящим именем Маржана, а не Минакши. Хотя было ли это настоящей платой, если рассказывать это было так легко? Она рассказывала ему о своей жизни девадаси рядом с Гурумамой, о том, как ее тяготил долг. Скрывая руку Заклинателя Чернил, прикоснувшуюся к ее жизни, она сотворила в своей речи шипы, прикрывая ими стебель, удерживающий цветы в воздухе. И шипы эти больно укололи Карну, и дружба полилась подобно крови.

Со временем скрытые на бумаге секреты посыпались в ответах Карны, как кошачья шерсть, когда ты долго гладишь питомца. Все началось с того, что он показал комнату, спрятанную в мастерской его дяди. Его дядя создавал кастовые метки, знаки гильдии и татуировки, изображая их на холсте кожи человека – он приехал из Хастины в Маленгар, став здесь Заклинателем Чернил еще когда Карна был ребенком. Но много лет назад толпа линчевала мужчину по подозрению в краже священных книг у высокорожденных, и его место занял Заклинатель Чернил Маржаны.

Пустые глиняные чернильницы, бронзовые иглы разной толщины с резными костяными рукоятями напоминали о прошлом, но больше о старом хозяине не напоминало ничего. Теперь мастерская была наполнена острым ароматом древесной стружки и легким привкусом канифоли для луков.

– Я говорю на разных языках лучше, чем читаю или пишу на них, – сказал Карна. – Я словно бы чувствую звуки. А когда я пишу или читаю, буквы разлетаются, как вспугнутые голуби. Поэтому я и начал писать дневник, чтоб попытаться развить в себе это, – улыбнулся он, и разом показалось, что теперь он наконец соответствует своему возрасту. – Могу я спросить тебя кое о чем? – уточнил он. Маржана кивнула. – Почему тебя не смущает моя каста? На днях я видел, как торговец в тюрбане ругал девадаси за то, что она позволила тени решта коснуться ее, и от этого обвинения она словно бы окаменела. Разве, когда мы встретились, моя метка тебя не обеспокоила?

Маржана уже поняла, в чем заключалась самая большая слабость Карны. Доброта. Она превращала его в раба. Так что она ответила ему искренне.

– Это обеспокоило меня. До сих пор беспокоит, – сказала она. – Когда ты подходишь слишком близко, я отшатываюсь. Это Божественный порядок вещей, запечатленный в свитках. Надеюсь, ты сможешь простить меня.

– Тебе не за что просить прощения, – сказал Карна. – Девадаси, жена Богов, находится в мастерской решта. Услышь я это из чужих уст, и я бы не поверил этому чуду. Это все настолько поразительно, что я не могу спорить с этим чудом. Но мне все так же интересно: почему?

Вопрос был справедлив. В иерархии человечества девадаси считались вторыми после жрецов. Конечно, не все относились к девадаси с уважением. Однако это презрение было порождено невежеством. Когда местный староста взял яванскую Млеччху невестой, он устроил огромный пир. Естественно, туда пригласили храмовых жрецов и девадаси. Когда жених сообщил, кто явился, гречанка улыбнулась, но в улыбке ее светилось притворство, причем притворство плохо скрытое. Без сомнения, гречанка подумала, что разговаривает с одной из тех магадхских блудниц из низшей касты, которые красят лица яркими красками, а по ночам стоят под деревьями и рядом с полями, из тех девок, что, изображая из себя независимых женщин, сквернословят, а сами общаются даже с бедняками и рештами, из тех девиц, что служат сосудами заболеваний. Девадаси не занимались столь нечестивой работой. Заслужить кивок девадаси было Божьим благословением. Они были образцами вежливости. Их оружием были правила грамматики и мягкость их поэзии. Их танец был изящной мелодией, сотканной из страсти и многолетней дисциплины. Девадаси были хранителями традиций, владеющими ключами к забытой эпохе, когда по земле ходили Апсары. Даже если сейчас им и нужны были покровители, гречанке все же стоило знать, что между нею и девадаси было больше сходства, чем различия. Обе они были содержанками. Только если гречанку со временем прогонит от себя ее муж – смертный, то Маржана попросту найдет себе нового покровителя, потому что ее муж – Бог. Но воспоминание об этой гречанке подсказало ей ложь, которую она смогла приправить правдой, чтобы ответить Карне.

– Потому что за годы своей славы я забыла, что я иная. Я крашу рыжие волосы в цвет воронова крыла. Я Млеччха. Млеччха, которая была освящена венчанием с Богом, но я все равно осталась Млеччха. Моя дочь, которая считает себя моей сестрой, пытается сейчас мне досадить. Я погружена наполовину в гордость, наполовину в агонию. Ее успехи сняли Минакши с моей кожи, позволив Маржане сделать вздох. И у Маржаны есть свои секреты. И… – Она, уже и сама поверив каждому собственному слову, подняла на него глаза. – Думаю, если бы я открыла тебе свои секреты, ты бы отнесся к ним бережно.

Мягкие глаза Карны казались еще ярче, и в полуденном солнечном свете, что лился через окна, казалось, что его глаза состоят из меда, сделанного черными пчелами.

– Благодарю тебя, Божественная Госпожа, – сказала он.

– Маржана, – поправила она его.

Карна кивнул и отвернулся, занявшись приготовлением обеда. Конечно, Маржана не могла отведать еду, приготовленную рештом. Но она могла говорить и слушать. Дальше они не говорили о своем прошлом или своей касте, но большую часть ужина обсуждали его страх перед кораблями и ее страх оказаться ненужной. Возникающие в разговоре паузы не казались неловкими. В тишине слышался собственный язык. Так и росла запретная дружба Карны и Маржаны.

Почти все падамы девадаси посвящены любви, что творится в ночи, и повествуют, как восходящее солнце разлучает влюбленных, но для Карны и Маржаны все было наоборот. Они встречались в полуденную жару, когда все спали, и расставались, стоило наступить сумеркам. И она шла к себе, в дом, расположенный за храмом, чтобы принять ванну, дабы очиститься.

Но расставались они не только потому, что заходило солнце.

Но и потому, что ее ждал Заклинатель Чернил.

II

Два полнолуния назад

На втором месяце их тайных встреч… нет, эти слова подобраны неверно. Когда они встретились в шестидесятый раз, Карна спросил ее:

– Почему ты не спросила меня, почему я здесь?

Маржана тщательно обдумала ответ, прежде чем произнести его:

– Потому что пока тебе самому не захочется поделиться, я не желаю знать, что заставило тебя грустить. Я предпочитаю видеть твою улыбку.

– Тебе нужна моя улыбка? – после небольшой паузы спросил удивленный Карна. – Если ты ее найдешь, то получишь.

Маржана сама не знала почему, но эти слова так обрадовали ее, что она только и смогла улыбнуться в ответ. Карна вскинул руку, намереваясь убрать с ее лица упавшую ей на глаза прядь волос, но в последний миг замер и лишь сжал кулаки, неловко вцепившись в колени мозолистыми пальцами.

Она понимала, что глупо ему все это говорить, но остановиться уже не могла:

– Я готова доказать, что все, о чем ты сейчас подумал, неправда.

– Разве?

Она лукаво улыбнулась – любой из местных землевладельцев от такой усмешки уже бы начал заикаться.

– Можешь даже выбрать, как я тебе это скажу, – ее взгляд скользнул по линии его подбородка, – зубами или языком.

– Какая ты гнусная!

– А ты так добродетелен. Лучшие песни – те, в которых мерзость и добродетель пылают вместе!

Он рассмеялся.

– Видишь… Я же говорила тебе, что найду твои улыбки.

Вместе они гуляли тайно, ибо иначе их ждала смерть, потому что они принадлежали к разным кастам, и потому, даже когда они шли в храм, они добирались туда разными путями. Она не могла дождаться каждой новой встречи с ним.

Но потом Карна пропустил их очередную встречу – потому что его выгнала из города банда избалованных высокородных мальчишек. Встретившись с ним на следующий день, Маржана повязала ему амулет на его запястье, чтобы защитить его от сглаза. И пальцы, что она протягивала к его руке, дрожали, как ножницы, тянущиеся к белой хризантеме.

Но разве ножницы сопротивляются садовнику?

Карна ничего не сказал. Он только уставился мертвыми глазами на свое запястье, и под глазами у него залегли столь темные круги, что она вспомнила о пандах, что жили за пределами Май Лайя и о которых она лишь слышала.

– Не желаешь рассказать мне, что тебя беспокоит, что тревожит твои сны?

Тогда Карна обнажил перед ней свою душу, рассказал ей о том, как Судама, его приемный сын, который на самом деле был его племянником, однажды накопил несколько медных монет, чтобы купить и повязать на руку Карны такой же шнурок. Он поведал ей о том, как Судама погиб на панчалском сваямваре и как теперь он каждую ночь приходит к Карне во снах.

– Он снова и снова задает мне один и тот же вопрос. Почему я позволил ему умереть? Почему я бросил его? Я сбежал из Хастины, надеясь убежать от воспоминаний, но, похоже, скрыться от них невозможно. Я похож на кактус, что колет любого, кто ухаживает за ним. Я всегда это знал. Но после убийства Судамы я словно вырван с корнем и брошен на произвол судьбы. Сейчас я нечто уродливое, лишенное того, что составляет самого меня, я обескровлен и умираю, я цветок, что потерял все соки.

Тогда Маржана заколебалась. Но почему она молчала, почему задержалась с ответом? Заклинатель Чернил хорошо проинструктировал ее, что делать дальше, и вот этот миг наступил. Карна наконец заговорил о Судаме. Не сомневайся, Маржана. Но он такой добрый. Он так много страдал. Неужели она забыла? Вожделение – это мысль, от которой кровь бежит по венам. И когда Заклинатель Чернил начнет резать по живому, угадай, что потечет? Вспомнив, как Заклинатель в первый раз получил свои долги, Маржана взмолилась богам о прощении и заговорила с Карной.

– Чтобы быть живым, не нужен лист и соцветие, ибо ты почва и корень. – Сказав это, Маржана прельстила его принять дар Заклинателя Чернил. А затем, точно следуя приказам своего господина, она сама вылила содержимое флакона Бездны в глаза Карны.

Тогда она и не подозревала, что выпустила на волю рой саранчи, скрывавшейся в сердце Карны. Лишь потом, когда она прогуливалась с ним возле ступы, она стала свидетельницей последствий. Они наткнулись в лесу на банду наминок, безжалостно избивших рештку, посмевшую прикрыть грудь покрывалом. В Маленгаре это было запрещено. И эта девушка, почти девочка, все же посмела замотать шарфом свои маленькие груди. Маржана, нет, весь город знал, что она сделала это, пытаясь укрыться от ухаживаний астролога. Возможно, это именно жена астролога и обнаружила увлечение своего мужа девушкой и, не имея возможности упрекнуть его, направила свой гнев на жертву.

И в этот миг рядом с ней послышался оглушительный рык. Карна… Он уже не был Карной. Шагнув навстречу наминкам, он казался настоящим дикарем, и голос его звучал скрежетом точимых друг о друга ножей. Маржана, пораженная превращением Карны в тень самого себя, испуганная тем, что ее могут заметить в компании решта, попросту испарилась оттуда, поклявшись никогда больше не встречаться с Карной. Она решила, что Заклинатель Чернил может проваливаться в преисподнюю вместе со всеми своими требованиями. Ее это не касалось.

Когда на рассвете по городу пронесся слух об исчезновении трех наминок, ее решимость лишь укрепилась. Храмовые барабанщики считали, что они сбежали со своим общим любовником, астрологом, который тоже исчез в одночасье, завещав все свое богатство храму Каамы. Они исчезли или погибли?

Вечером Карна бросил камешек в окно Маржаны. И, столкнувшись с ним лицом к лицу, она была поражена, обнаружив, что Карна пришел попросить еще Бездны. Он ничего не помнил о наминках. А когда Маржана ему напомнила, то он был очень смущен, даже дезориентирован, и Маржана, сама не зная почему, улыбнулась. Как раз тогда, когда я начала верить, что кто-то может быть идеальным. Заклинатель был прав. Карна запер тьму внутри себя, но есть тьма, которая успокаивает, и есть тьма, которая пугает. Мужчина, что рванул навстречу наминкам, был не светом свечи, а лишь тенью, которую она отбрасывала. И что было гораздо хуже, Карна ничего об этом не знал. Не помнил. Или его память была заблокирована.

Понимая, что сердце не оставляет ей выбора, она осталась с ним. И вот тогда она поняла, что, пусть она и намеревалась заманить в ловушку Карну, оказалось, что это он заманил в ловушку ее.

Она ненавидела себя за то, что не могла думать о нем, не превращая каждую мысль о нем в метафору. Она проклинала правила, запрещающие ей даже просто стоять в тени решта, и одновременно страстно желала погладить его мозолистые ладони. Но была и причина, по которой она проклинала себя, – и была эта причина намного более печальна. Предполагалось, что она станет океаном, который затопит все, что было у Карны в душе, вместо этого она заживо сгорела в его огне.

Она даже думала о том, чтобы признаться Карне во всем, но к тому времени было слишком поздно, и она смирилась с болью, гложущей ее душу при одной мысли, что она ничего ему не сказала. Она слишком сильно боялась потерять его, чтобы быть с ним честной. Иногда жизнь такая странная…

Может, поэтому она и не пыталась вырвать Дамайю из-под контроля Бади Ди? В конце концов, достаточно было прошептать еще всего несколько слов признания, и Дамайя вернулась бы к Маржане. Она бы вновь получила всю свою власть. А может, Маржана именно из-за Карны так и не обнажила этот кинжал – ведь она так хотела как можно дольше быть рядом с ним, пусть и не могла прикоснуться к нему? Она жаждала услышать звук его смеха больше, чем звон цимбал. Она жаждала той божественной игры, от которой его душа выскальзывала из тела и засыпала на ее ладонях, гораздо больше, чем победы в состязании «кто получит ключ от сундука с совершенно ненужными сокровищами». И она прекрасно понимала, что, став матриархом девадаси, она все это потеряет. Поэтому она решила отказаться от девадаси. Тогда она и не подозревала, что Карна собирается покинуть ее на следующий день.

Солнце висело высоко над горизонтом, а Карна как раз нанизывал на шампур пару куриных тушек, когда Маржана появилась перед ним.

– На пантеру охотятся очень многие, слышал? – сказала она. – Ее можно было бы продать и выручить много денег за ее мех. И на эти деньги можно освободить нескольких рештских детей от участия в собачьих боях.

– Их просто заменят другими рештами, – рассеянно откликнулся он. – Это просто осиротевший детеныш. Найти его будет непросто, но я намерен убедиться, что он проживет долгую жизнь.

– Может, ты хотя бы куртку до шеи зашнуруешь? Иначе весь мир узнает, что ты решт, и даже если ты появишься с луком, это никому не поможет.

– Так же как если меня увидят с девадаси.

Маржана нахмурилась, и Карна послушно зашнуровал свою куртку у шеи.

– Так лучше?

– Гораздо, – откликнулась Маржана, не сводя глаз с его улыбки.

Позже, в тот же день, Маржана даже не заметила, где у скалы прячется детеныш, – так он хорошо затаился. Но Карна приблизился к нему, подобно матери, и испуганный котенок, не старше восьми месяцев, поначалу настороженно смотрел на протянутую руку Карны, а затем все же подошел к нему и принялся облизывать ему пальцы. Карна пощекотал детеныша за ушами, и тот уютно устроился у него в руках: Маржана увидела, как крепнет их связь.

– Но как?.. – спросила она у Карны, вернувшегося в обнимку с детенышем.

– Я умею обращаться с ними… Обнаружил это еще в Меру. Животные по какой-то причине любят меня… – Он так и не договорил: Маржана порывисто встала на цыпочки и крепко его обняла. На мгновение он наклонился к ней, отдаваясь этому чувству. Она обхватила его руками, мечтая, что никогда его не отпустит, примет его таким, какой он есть, целиком, со всей его неловкостью, уязвимостью, смехом. И в этот миг пальцы Карны будто бы распустили виноградные лозы по ее спине, прорастая цветами в позвоночник, растворяя все кости в ее теле. Этот миг был столь прекрасен, столь хрупок и неподвижен, что хотелось, чтобы он длился вечно.

Вдруг детеныш пантеры тихо заурчал, и Карна отстранился от нее. И, глядя на нее с тоскою в глазах, он растворился в холмах, не проронив ни слова. У нее все еще кружилась голова, так что она не сразу поняла… что именно сейчас она и прогнала Карну прочь.

III

Сейчас

Позже, когда Заклинатель Чернил поинтересовался, где Карна, она сочинила искаженную правдой историю, поведав, что он ушел, чтобы спасти детеныша. Заклинатель поверил в это, хотя все же не пытал иллюзий и понимал, что его шпион влюбился в добычу. Заклинатель был уверен, что Карна вернется, и потому в качестве награды позволил Маржане увидеть своего сына.

Девадаси Каамы было запрещено рожать сыновей. Сыновьям не было места в доме девадаси, и их ждала та же участь, что и любую третью дочь в семье: Смерть. Но Маржана родила близнецов. Дамайю. Дхануша.

Заклинатель Чернил спас Дхануша, спрятав его в доме знати. Заклинатель Чернил ни разу не потребовал от Маржаны рассчитаться по долгам. Возможно, был и иной способ все решить, но к тому моменту Заклинатель уже спас девадаси от финансового краха – золотом, а Гурумаму от затмения – Бездной. Но когда Заклинатель впервые постучал в ее дверь, потребовав исполнить его желание, Маржана наотрез отказалась даже просто находиться в одной комнате с рештом, и за это она поплатилась телом своего первенца: Заклинатель Чернил прямо на ее глазах сломал ему локоть и отрезал большой палец. После того дня она готова была обречь на вечную боль даже целую армию рештов, лишь бы защитить жизнь своего мальчика.

Хорошо, что Карна ушел. И теперь, даже тоскуя по нему, она молилась, чтобы он не возвращался.

Но сегодня, услышав о разъяренной пантере, пожирающей людей, и об уничтожившем ее безбожном лучнике… она все поняла. Карна вернулся. И вернулся он не один. Ибо Тьма, живущая в нем, вернулась тоже. И она не знала, вернется ли сама Маржана живой, если отправится на поиски Карны.

И был только один способ это узнать.

IV

Маржана обнаружила Карну, когда он, свернувшись калачиком, лежал на дорожке возле «Гнезда Васуки», и был он настолько покрыт кровью, что мог показаться фигурой, вылепленной из одной лишь грязи. Янтарные зрачки его широко распахнутых глаз отливали Бездной. Не умирай. Пожалуйста, не умирай. Его грудь медленно опускалась и поднималась, и от этого из ее глаз вместе со слезами потекло облегчение.

– Карна, пожалуйста, очнись, пожалуйста, скажи мне, что с тобой все в порядке. – Маржана ткнула его прутиком в ребра.

– Ой. – Карна зажмурился и улыбнулся. – Это ты, Марж? Кажется, я согрешил. Снова.

– Нет, не было такого. – Лунный луч, скользнувший по улице, поймал блеск золота на груди Карны, и на мгновение Маржана смогла ясно разглядеть одежду Карны.

У нее был опыт работы с кровью. Некоторые покровители не отличались деликатностью. Пусть их потом и повесили за святотатство, но именно Маржана и накладывала девочкам швы. И опыт сейчас подсказывал Маржане, что большая часть крови на Карне ему не принадлежала.

Маржана повернулась к приоткрытой двери «Гнезда Васуки». Даже стоя у прохода, она хорошо видела, что внутри все разгромлено и стулья и столы перевернуты. У порога неподвижно лежала целая армия мух – отравленный воздух в комнатах не давал им проникнуть внутрь. Но что манило их туда?

– Ты не сделал ничего плохого, Карна. Оставайся здесь. Я сейчас вернусь.

Призвав на помощь Кааму, она наконец рискнула зайти в таверну, чтобы выяснить, что там случилось. Мгновение спустя она, пошатываясь и спотыкаясь, выскочила на середину переулка, зажав пальцами нос. Убиты. Четыре вишканьи. Все убиты.

Даже у Карны, с его легендарным мастерством, не было шансов устоять против целой армии вишканий. И это при условии, что Маленгарские Маршалы не доберутся до него первыми. Его же просто…. Стоп. Да она, наоборот, должна надеяться на то, что это случится! Это ведь разом избавит ее от всех хлопот. Если Карна умрет, Заклинатель освободит ее. И это решит все ее проблемы. Она рассмеялась. Если бы все было так просто, мир был бы свободен от любви и сожалений.

Но что она могла поделать? В глубинах ее памяти всплыл рассказ о Мати из Калинги из дневника Карны, и это словно распахнуло новые шлюзы идей. Бормоча молитву Кааме, она вернулась в «Гнездо Васуки». Блуждая между мертвыми и одурманенными, она заметила на стойке, рядом с мертвой трактирщицей, блеск разбитой бутылки. Потом она позаимствовала со стола, за которым, растянувшись, лежали трое мужчин, спички; судя по перепачканным слюной лицам, все они были погружены в страну грез. Внутри ведь все еще есть люди, Маржана! Эти невинные люди просто заблудились и видят сны, они потерялись в них и не могут проснуться. Как Гурумама. Она не могла этого сделать!

Остановило бы это Мати?

V

Карна последовал за ней, как смирный мул. Благословен Каама за его благодеяния! От таверны до своего дома за храмом она гнала его, тыкая длинной палкой. Высоко плывущие облака, в которых отражался пожар, пожирающий «Гнездо Васуки», скрывали луну и ее звездный двор.

Даже сейчас, пребывая в безопасности в прихожей своего дома, она старалась, чтобы их кожа не соприкасалась, а потому накинула на него свою шаль. Вцепилась на миг в его руки, собираясь помочь ему лечь, чувствуя жаркое прикосновение его кожи, и, покраснев и растерявшись от того, сколь напряжены были его мышцы, попросту швырнула его на пол рядом с кроватью. Взгляд на неподвижно лежащую Гурумаму, все еще спящую на кровати и, вероятно, столь же опьяненную наркотиками, как и Карна, подтвердил, что она все еще была без сознания.

Пытаясь избавиться от греха прикосновения к решту и от покрывающего всю кожу яда, она приняла холодную ванну. После, стоя перед зеркалом, принялась расчесывать волосы. На щеках горел тусклый отблеск желтого света, льющегося из окна. Понимая, откуда он исходит, она постаралась не думать о нем и забралась на кровать, намереваясь натянуть простыню как можно выше на голову и забыться в ночи. Но, прежде чем закрыть глаза, она глянула на Карну, чтобы проверить, как он, и обнаружила, что ее шаль соскользнула с его груди.

Она и до этого видела его с голой грудью – разумеется, если не считать, что слово голый тут мало подходило, учитывая, что он был до пояса покрыт… она не знала, как это назвать, – возможно, золотистым доспехом из кожи. Но она впервые могла открыто изучать его, не беспокоясь, заметил ли он ее взгляд. И то, что она сейчас видела, вызвало у нее… жажду. Это было так странно. Маржана всегда предпочитала смуглых, грубых, волосатых мужчин, а мускулистый Карна был блондином, и его женственная безволосая кожа не походила на тот щербет, что обычно ее радовал.

Что же ее так привлекало?

Она соскользнула с кровати и… закрыв глаза, дрожа от предвкушения, провела пальцами по его лбу. Он был горяч. Он был нечестив. И пусть это прикосновение могло решить ее судьбу на тысячу перерождений, сейчас она жаждала большего.

– Воды… – Слабый стон Карны подарил ей оправдание, в котором она так нуждалась.

Она вернулась к Карне со стаканом воды, двигаясь столь нерешительно, будто каждый ее шаг был безмолвной молитвой. Осторожно подняв ему голову и используя одеяло как барьер между их телами, она поднесла стакан к его губам. Часть воды расплескалась, вытекла изо рта и мучительно медленно стекла по его шее, скрывшись за кожаными щитками на груди, но все же Карна смог сделать несколько глотков и отвернулся, как будто ища убежища от всего мира. Маржана дрожащими пальцами вытерла ему рот. Его губы были мягкими, как лебяжий пух. По всему телу Маржаны побежали мурашки, и она забилась в тревоге, пытаясь побороть жгучее желание выпустить все свое дыхание ему в лицо. Трепет пробежал по ее венам, и она, вместо того чтобы выбросить стакан, поднесла его к своим губам. Даже прикоснуться к стеклу было святотатством. Но, поймав кончиком языка крошечную каплю воды, оставшуюся на дне, она поняла, что заблудилась навечно. Это была просто вода, но, когда она испарилась и одновременно возникла у нее на языке, пальцы Маржаны сами собой скользнули по линии вдоль бедра и нашли каплю росы между ее ног. И когда она проглотила эту воду, роса превратилась в дождь.

Теперь уже не было никакой разницы между Маржаной и жрецами ее храма. Эти намины, неспособные заполучить грацию девадаси, ускользали ночью в хижины париев. Неравные до смерти, но равные в постели. И лишь поэтому она, обвив руками одурманенного низкорожденного, спокойно уснула рядом с ним, зная, что с каждым вздохом она совершает все новое богохульство, караемое смертью.

Точнее, спала она спокойно ровно до того времени, пока в ее дверь громко не постучали две пары рук.

VI

– Ты никак не могла это пропустить, если только твои глаза и уши не были зашиты шкурой кабана, – беспечно обронила, потягивая зимний эль, расположившаяся под навесом из дикого шиповника и жасмина Бади Ди, изучая взглядом горизонт, от которого извилистыми кольцами поднимался сине-желтый дым. С террасы их храма открывался прекрасный вид на город, расположенный на другом берегу реки Ганга, пылающий там огонь превратил всю реку в расплавленное золото. Сердце Маржаны билось как светлячок. – Я же говорила тебе, что они простые смертные, – к огромному облегчению Маржаны, проронила Бади Ди. – Они гибнут при пожаре так же, как и все остальные. Учитывая, сколько там в таверне было наркоманов Бездны, удивительно, что понадобилось столько времени, прежде чем какой-то дурак ее поджег.

Маржана увидел, как Дамайя ступила на выложенный плиткой пол террасы, подошла к Бади Ди, как ребенок к матери, и уткнулась лицом ей в грудь, не обращая никакого внимания на сидевшую в стороне Маржану.

– Вот, возьми виноградинку, свет моих очей, – сказала Бади Ди, осторожно подхватив фиолетовую ягодку с блюда, заваленного видарбханскими фруктами. – Царевич Вирен привез тебе это из-за границы, – сказала она. – Он подумал, что тебе может понравиться это небольшое напоминание об экзотических городах, в которые он собирается тебя свозить, если ты решишь отдать предпочтение ему, а не Старому Кхаю.

– Но там столько погибших, – всхлипнула Дамайя. – Лабанг сказал мне, что там было четырнадцать мужчин и четыре женщины…

Так много… Пожар был далеко, но Маржана все же почувствовала, как у нее першит горло от дыма – или от тяжести совершенного ею преступления.

– Вишканьи – не женщины, и тебе не мешало бы это запомнить, – сказала Бади Ди. – Это девочки, которые никогда не должны были пережить свое детство. Все, что меня сейчас волнует, – это оставшиеся вишканьи. Надеюсь, они перенесут свое гнездо куда-нибудь подальше отсюда и оставят добрый народ Маленгара в покое. Что еще сказал Лабанг? Он при виде меня заикается и ничего не говорит.

– Что-то о Голубой Фее, о запахе пламени. О том, что пожар разгорелся от какой-то жидкости…

– Понятно, – оборвала ее Бади Ди, выплевывая остатки листа бетеля прямо на распустившееся в горшке растение. – Сначала зверь-людоед. Потом этот пожар. Значит, в храм придет еще больше людей. Это прекрасно для твоего арангетрама. И еще, пойдешь вниз, пошли за Лабангом. Минакши, проследи за тем, чтоб он получил пятнадцать ударов плетью за то, что развращает молодые уши разговорами об эле.

– Да, Бади Ди.

– Какая неприятность, – жадно улыбаясь, заявила Бади Ди.

На терассу, тяжело дыша, выскочил евнух-охранник, бледный, словно увидел привидение. О, Каама! Неужели они обнаружили что-то, что показало, что она виновата в этом пожаре? Неужели она, торопясь спасти Карну, уронила какую-нибудь драгоценность? Неужели этот дурак вышел из ее покоев, спотыкаясь, как какой-то неуклюжий болван? Возможно, было бы разумнее броситься сейчас с террасы и разом покончить со всем этим.

– Выкладывай! – резко потребовала Бади Ди.

– В храм направляется царевич!

– Говори конкретнее. Каждый мужчина при Оранжевом дворе воображает себя царевичем. Какой царевич? Царевич зернохранилищ? Царевич колодцев? Царевич рынка сандалового дерева? Или это Старый Кхай? Царевич пивоварни, – поддразнила она, щекоча Дамайю, к ее большому удовольствию.

– Настоящий царевич, – сказал евнух-охранник, – царевич Хастинапура и наследник Союза Хастины. Царевич Дурьодхана.

VII

Святилище храма Каамы было выскоблено до блеска – Маржана не видела такого последние десять лет. Основания восьми колонн были отполированы, дварпалаки, охранявшие вход, вычищены, мозаичный пол натерт воском – до такого состояния, что он блестел, как атлас. Легионы освященных рештов очищали гравированные изображения на фризах от многолетней сажи священного пламени. Постепенно на этих фризах проступали достоинства девадаси и из-под покрывала грязи вновь проявились цвета. Площадка для танцев была украшена глиняными, наполненными маслом лампами, и, когда они горели, от них шел нестерпимый запах фитиля, смоченного в гхи. На этой площадке и танцевала Дамайя, что, надо сказать, было крайне неортодоксально, учитывая, что она еще не была девадаси.

Стоило ей закончить, и вся знать разразились аплодисментами. Пока отправившиеся на Восток на Конклав царь и его старший сын были в отъезде, лучшие вельможи Оранжевого двора собрались в храме Каамы, спеша сделать так, чтоб царевич Дурьодхана почувствовал себя желанным гостем. В конце концов, Маленгар был данником Союза. Но, в отличие от остальных членов праведного Союза, маленгарцы гордились культурой и искусством своего царства и сочли весьма уместным, что царевич выбрал храм Каамы в Маленгаре в качестве места своего первого визита. Ведь это означало, что он чтит богов – его репутация существенно ухудшилась после реформ, связанных с рештами.

И никто из них даже не заметил, что упомянутый наследник не впечатлился танцем обнаженных лодыжек и тонких рук Дамайи. А еще Дурьодхана отпустил от себя девушек, которые нежно обмахивали его веером из листьев пальмы.

Даже когда Дурьодхана попросил служанку принести стакан пахты, собравшиеся намины не придали этому большого значения. Но когда царевич поблагодарил служанку и попросил ее передать ему стакан, намины повернулись как один. И когда Дурьодхана отпил из бокала, коснувшись его краем губ, намины вздрогнули. Все спасла Бади Ди, которая, склонившись к ним, прошептала, что царевич не заметил знак кастовой принадлежности служанки из-за того, как она к нему повернулась. Маржана задумалась, поверили ли жрецы в эту ложь. Но теперь она понимала, почему Карна был готов ради своего друга пойти на все.

– Ваша светлость. – Старый Кхай двумя руками передал царевичу свежесобранный лист бетеля. Щеки мужчины давно пожелтели, но держался он все так же царственно. – Эти девадаси – лучшие во всем мире. Их лодыжками управляют сами Древние боги. – На шее у старика висела цепь прекраснейшей работы поверх нити жемчуга величиной с куриное яйцо. – Но если мой царевич желает получить развлечения современного характера, то могу ли я попросить вас о вашем величественном присутствии в моем особняке завтра? – вежливо спросил Кхай.

Дурьодхана благодарно кивнул.

– Если позволит время, – столь же вежливо откликнулся он.

– Ваша светлость, я должен выразить вам благодарность за то, что вы встали на защиту униженных, – начал царевич Вирен. – Суд над царевичем Арджуном был…

– Весьма праведен, – вмешался Старый Кхай.

Вирен нахмурился:

– Да, весьма праведен. Вы…

– Человек из народа! – закончил за него Старый Кхай.

– Человек из народа, как я и говорил, – бросив косой взгляд на богатея, поспешно согласился царевич Вирен, сказав это так быстро, будто ему это пришло в голову первым, а затем он наклонился поближе к Дурьодхане: – Однако ведь исход предрешен, ваша светлость? Без сомнения, это будет всего лишь небольшой штраф, – спросил он с такими интонациями, как если бы они с Дурьодханой были молочными братьями.

Вместо ответа Дурьодхана поднялся и сообщил, что ему необходимо обратиться к Бади Ди. Остальные, понимающе захихикав, принялись извиняться и прощаться, придя к выводу, что даже царевич Дурьодхана оказался таким же смертным человеком, как и они.

Все, кроме Старого Кхая.

Маржана не смогла удержаться от смешка. В конце концов, первая ночь Дамайи будет не с ним… Не то чтобы Старый Кхай винил царевича. Царевич, в конце концов, был обычным мужчиной, но после этого Старый Кхай решил, что больше никогда не будет откладывать дела в долгий ящик. И никто не ожидал того поворота событий, который уготовила судьба.

Планы Бади Ди и гордость Дамайи рухнули и осыпались лепестками увядших цветов, стоило только Дурьодхане попросить, чтобы девадаси Минакши устроила ему прогулку по храму. А прогулки по храму довольно часто включали в себя изучение божественной архитектуры храма, а не воспроизведение поз божественной любви, воплощенной на его стенах.

Вот так запросто Маржана ака Минакши была восстановлена на пьедестале главной танцовщицы храма, легко победив Дамайю и даже не украсив собою в тот вечер сцену. В конце концов, кто бы не возжелал того, чего пожелал царевич Союза?

Маржана почувствовала, что в ее сторону полетела целая сеть взглядов, а ведь она уже давно привыкла, что все они обращены к Дамайе. Но Маржана не была новичком. Не позволяя отразиться на ее лице удивлению, она изящно поднялась, готовая беспрекословно вести Дурьодхану и наслаждаясь вновь вернувшейся к ней силой – с той простотой, словно та никогда от нее и не ускользала. И этим она могла наслаждаться вечно. И все же Маржана знала, что то, чего хотел от нее царевич Союза, не имело ничего общего с ее очарованием и относилось прежде всего к ее компании.

VIII

На щеках Дурьодханы выступили красные пятна, а стыд придал неловкости его словам.

– Вы неправильно поняли меня, Божественная Госпожа, – сказал он, когда Маржана вывела его из храма и, заведя в свой дом, заперла за ним двери.

– Располагайтесь поудобнее, ваша светлость. – Голос совершенно не соответствовал тем вежливым словам, что она произнесла. Он даже не пошевелился, она вскинула глаза и встретилась взглядом с Дурьодханой. Она знала, что ни одна из ее уловок на него не подействует, – как будто прочитала за один мимолетный удар сердца целую книгу. Поэтому она спросила прямо: – Как вы узнали, что он в Маленгаре?

– Шпионы. – Он, не моргая, уставился на нее. И смотрелось это жутко. – Где он?

– Разве он не достаточно пострадал из-за вас? Зачем он вам?

– Любопытно, что вопрос, который я собирался вам задать, состоял из тех же слов.

Как много он знает?

– Я замужем за Богом. И это ставит меня выше вас, царевич. Не забывайте, что вы в моем доме и поэтому – мой гость. Гости не предъявляют требований к хозяевам.

– Это касается лишь гостей. И может, вы и супруга Бога, но, насколько я слышал, Боги не добры к прелюбодеянию сердца.

– А судя по тому, что слышала я, вы об этом очень хорошо знаете.

И она попала в точку. Выражение лица Дурьодханы изменилось. Она решила вонзить свой кинжал еще глубже.

– А еще я слышала, как вы были добры к Карне. – Она усмехнулась, давая ему понять, что она о нем думает. – У нас, девадаси, есть поговорка: если кормить собаку во дворе, она там никогда не нагадит. Она будет его охранять.

Он зло сжал челюсти.

– Карна – мой друг.

– Точнее, мой.

– Похоже, Карна тоже должен высказать свое мнение. – Усталый голос Карны испугал не только Дурьодхану, но и Маржану, поскольку донесся с другой стороны кровати. – Жена Бога и будущий царь Союза соперничают за любовь решта? Революция началась. – Карна, кашляя и потирая виски, сел на кровати, сейчас как никогда походя на беспамятного убийцу.

– Карна! – Собравшись с духом, Маржана солгала о том, что ей известно, сдобрив его шелковым прикосновением. – Я думала, что ты будешь без сознания несколько дней. Я даже не знаю, что с тобой было, лихорадка или вообще неизвестное заболевание…

Но Карна даже не глянул на нее.

– Карна, – сказал Дурьодхана.

– Царевич, – пьяно откликнулся Карна.

Дурьодхана и Карна находились лицом друг к другу, не пожимая друг другу рук и не пытаясь поздороваться, но, казалось, сейчас они без слов утешали друг друга, словно бы общались на каком-то своем, известном лишь им языке. Маржана не могла не почувствовать зависть. До этого ей казалось, что только она знала этот язык, которым можно говорить с Карной. Тишину нарушил кашель Гурумамы.

– Да, – проскрежетал голос Гурумамы. – Двое красивых мужчин. Минакши, ты наконец перестала быть ханжой. – Столь длинные речи она не произносила уже года два, а потому она на миг замолчала, переводя дыхание. – Помните, господа, что это не соревнование, а командная гонка, в которой неважно, кто придет первым. Это… – Она перевела усталый взгляд на Карну, который шокированно уставился на Гурумаму, услышав ее бестактное предложение. Старуха сфокусировала на нем тусклый взгляд и слабо кашлянула. – О, а этот вообще чувствует себя как камешек в рисе.

Ее голос стих, и слова затерялись где-то вдали, ибо маковая Бездна, которой ее потчевала Маржана, перенесла ее спящий разум обратно в центр храма, где она танцевала с тремя братьями.

– Что ты… здесь делаешь, Карна? – спросил Дурьодхана.

– Где это… здесь? – невнятно произнес Карна.

– В жилище девадаси за храмом Каамы.

– А я никак не мог понять. В этой комнате слишком сильно пахнет жасмином, чтобы она могла принадлежать мне. – Он попытался встать, но упал.

– Ты сейчас никуда не пойдешь, – отрезала Маржана.

– Царевич… – Карна упорно не обращал на Маржану внимания. – Я не помню, почему я здесь? Я либо слишком много выпил, либо меня сбила колесница. Я помню, как преследовал Багиру, я имею в виду пантеру.

– Если бы я любил делать ставки, то сказал бы, что ты пьян, – хмыкнул Дурьодхана.

– Я думаю, что я отравлен.

– У него помутился рассудок.– Маржана изобразила, как она сыплет в глаза порошок из воображаемого флакона.– Он пристрастился к Бездне.– Карна и Дурьодхана уставились на нее. Во имя Каамы! Она и забыла, кем был Дурьодхана и, что гораздо более важно, почему Бездна, в соответствии с Кодексами, была запрещена эликтами.

Бездна появилась как эликсир, когда Черный ачарья, леча раненую вишканью, собрал ее пот и слюну, чтобы посмотреть, сможет ли превратить их ядовитое дыхание в порошок. Он долго экспериментировал, и экстракты жидкостей, пришедших из тела вишканьи, кипели и пузырились во флаконе в его обители, но в мире, обреченном на жестокость, порошок, который мог временно отключать воспоминания, чтобы обострить концентрацию внимания, стал настоящим укрытием от неприятностей. Но потом наслаждение эликсиром превратилось в желание, а потом и вовсе стало потребностью. В мире стало столь много ветеранов войны, старых убийц, молодых влюбленных с разбитым сердцем и тех, кто выжил после каких-то несчастий и, попробовав Бездну, стал зависим от нее, что постепенно эти люди решали, что мир задолжал им наркотик. И они получали, что хотели, – часто под угрозой ножа. Царь Маленгара заставил Черного ачарью насыпать Бездну себе в глаза, чтоб тот и сам стал зависим от этого эликсира и, стремясь избавиться от этого побыстрей, нашел лекарство от этого яда. Три недели спустя Черный ачарья перерезал горло царевне, когда царский лекарь не дал ему Бездны. И на этом все закончилось. Торгующих Бездной драхм вешали, все их имущество конфисковывалось – и всего за три года эликсир, который еще недавно запросто стоял на полке торговца, теперь можно было купить лишь из-под полы.

– Я пошутила. Это просто неудачная шутка. Он отравлен, а не под Безной, – неубедительно протянула она.

– Думаю, в случае с Бездной разницы нет, – откликнулся Дурьодхана.

– Думаю, Боги дают нам таких друзей, как ты, Марж, чтобы смерть не была разочарованием, – обронил Карна и попытался опереться на стену сзади, чтобы не упасть. Промахнулся и начал падать. Дурьодхана и Маржана одновременно вскинули руки, пытаясь помочь ему, и, увидев одинаковый жест друг друга, застыли, отдернув руки, так что Карна свалился на пол и потерял сознание.

Дурьодхана повернулся к Маржане, ожидая объяснений.

– Он пришел в таверну к вишканьям, желая наказать их за убийство своего питомца, и в драке вишканьи случайно подожгли ее.

Многозначительная пауза.

Дурьодхана прочистил горло со звуком, который обычно издают в момент внезапного прозрения.

– Женщины и Огонь, или, вернее, Женщины, ведущие к Огню, похоже, действительно следуют за Карной, куда бы он ни пошел. Но мне бы хотелось в следующий раз встретить его не в тот миг, когда он висит на волосок от смерти.

– Думаю, он привлекает всех ненормальных женщин в радиусе лиги от него, – откликнулась Маржана.

– Согласен, – с легкой хитринкой в глазах обронил Дурьодхана.

И я одна из них.

– Шутки в сторону, он же сейчас не под Бездной? Это преступление не только против него самого, но и против Кодексов.

– Разумеется, нет, – солгала Маржана. – Хотя и ведет себя так, будто находится под ней. Почему вы здесь, царевич? Чтобы заставить Карну вновь исполнять вместо вас ваши обязанности, чтобы в конечном итоге ему действительно понадобилась Бездна?

Дурьодхана, казалось, был просто поражен этим нарушением этикета:

– Вы забываетесь, Божественная Госпожа.

– Вы видели Карну. Нет, действительно, гляньте на него. Сейчас смотреть на него – все равно что смотреть на далекую звезду. Мы видим ее блеск, но он пролился тысячи лет назад. Звезды даже больше не существует. Для какой бы войны или заговора он вам ни был нужен, он не может сейчас стоять рядом с вами.

Что ты делаешь? Дура, зачем ты убеждаешь его не забирать Карну с собой?! Если он уйдет, хватка Заклинателя Чернил ослабнет, и все беды пройдут. Отпусти его, Маржана. Отпусти его!

– Он нужен мне как друг, а не как Верховный магистр Союза, – сказал Дурьодхана.

– Ради царевны Бханумати?

Лицо Дурьодханы оставалось бесстрастно, но Маржана все-таки заметила, какое потрясение проскользнуло в его взгляде.

– Полагаю, он доверяет вам очень сильно, хотя это и весьма неразумно.

– Именно. Но он мне этого не говорил. Я случайно наткнулась на историю о ней в его дневнике, а он этого не знает.

Глаза Дурьодханы расширились, но он ничего не сказал. Маржане следовало промолчать, но безрассудство завладело ее речью.

– Скажите мне кое-что, царевич. Разве царевна Мати не сделала свой выбор, предпочтя вас наследному принцу… О Каама! Я вижу безумие в вашем взгляде! Царевна вообще просила, чтобы ее спасли, или это ваше желание?

Потрясенный тем, как легко его обезоружили, Дурьодхана заговорил – и в голосе его звучала столь неприкрытая искренность и боль, словно слова Маржаны убрали преграды, за которыми он все это прятал:

– Должно быть, мои письма не дошли до нее, потому что я не получил ответа. Черный Лебедь, предвестник недобрых мгновений, никогда не упустит случая пустить в ход свое перо. Мати никогда не была сиреной тишины. Я боюсь, что что-то не так… – Внезапно осознав, кому он все это говорит, Дурьодхана прервал свое признание на полуслове.

Маржана ничего не сказала в ответ и просто указала принцу на стоящее у стены длинное ложе.

– Вы можете поспать там, на диване, или отдохнуть в кресле. Весь мир будет думать, что мы занимались любовью до заката или рассвета – смотря сколько времени потребуется Карне, чтобы полностью восстановиться. После этого вы сможете помочь ему уйти отсюда.

Эта идея Дурьодхане явно не понравилась, но диван он все же занял. Маржана погасила две оставшиеся лампы в комнате, а затем забралась в кровать рядом с Гурумамой, недоумевая, почему она вообще предложила царевичу переночевать в ее комнате.

– Почему вы задали именно этот вопрос? – услышала она вопрос Дурьодханы, и в его голосе безошибочно слышалось огорчение. Маржана улыбнулась: в конце концов, у царевича Союза Хастины и Старого Кхая было кое-что общее: им обоим нужно было, чтоб им сказали, что они на верном пути. Будь это путь между ее ног или между ног Империи.

Она знала, что сейчас лучше ничего не говорить, и просто притворилась спящей. Не стоило насмехаться над Дурьодханой за то, что он просто хотел попрощаться. Она помнила, как многие девушки убегали из храма в поисках успокоения, а потом возвращались ни с чем. Успокоение – всего лишь пустое слово, в котором не было никакого смысла. На самом деле успокоение может быть принесено лишь забвением, привычкой, выработанной годами мучительных тренировок, музыкой, которую ты слышишь так часто, что ухо превращает ее в шум ветра.

Маржане оставалось только надеяться, что она вспомнит этот урок, когда Карна бросит ее. Когда или… если. И между этими двумя словами было так много всего, что могло разбить ей сердце.