«Нужды государства всех нас превращают в дьяволов».

Мы увиделись с Вонвальтом на следующий день, в его покоях в здании Имперского суда. Я интуитивно чувствовала, что вижу его в последний раз.

Вонвальт неплохо выглядел. Впервые за долгое время – а вообще-то, за долгие годы – он был чисто выбрит. Волосы аккуратно подстрижены, а в одежде, хоть и дорогой, не угадывалось и намека на ту показную роскошь, какую можно было ожидать от лорда-регента. Стол был завален бумагами, всюду лежали восковые печати и цветные ленты. Я взяла первый попавшийся документ.

– Вы поменяли имперский герб?

Вонвальт поднял глаза от бумаг и лукаво улыбнулся.

– Ага.

Имперский герб всегда представлял собой Аутуна, держащего щит, разделенный на четыре поля. В центре этого щита помещался еще один щит с изображением замка на желтом поле, символизирующего Сову. Левая треть была красной с изображением Орла Гулича, правая – синей в белую полосу по цветам Кжосича, а нижняя, черная со звездой Савара, представляла Саварских храмовников и Неманскую церковь.

На исправленном гербе одна из голов Аутуна была отсечена, так что оставался лишь кровавый обрубок шеи. Кроме этого, в нижней трети появился герб храмовников из Ордена саксанских рыцарей, которые остались верны Зюденбургу: черный крест святой Саксанхильды на белом поле с головой лани по центру.

– Немного прямолинейно, – заметила я, возвращая документ на место.

– Думаю, время неуловимых тонкостей прошло, тебе так не кажется?

Я кивнула с улыбкой и прошла к окну за его столом, откуда открывался вид на улицу Святой мученицы Славки и один из широких рукавов Саубера. На улицах было полно народу. Утро выдалось туманным, жарким и влажным. Днем снова следовало ждать дождя.

– Кто займет ваше место? – спросила я.

– Знаешь, в чем заключается вся ирония?

– В чем же?

– Я собираюсь сделать ровно то, чего млианары добивались долгие годы. Хочу передать власть Сенату.

Я задумалась на мгновение.

– Они закончат тем, что изберут себе нового правителя.

Вонвальт пожал плечами.

– Это уже не моя забота.

– Что насчет Церкви?

Вонвальт протяжно вздохнул.

– Тут я мало что могу сделать. Я упразднил каноническое право, храм Савара и Коллегия Прорицателей разрушены. Остается лишь уповать на долгую память сованцев.

– Вы сами в это не верите.

– Достаточно долгую, чтобы я мог спокойно умереть от старости.

Я отошла от окна и вернулась к столу.

– Что еще в этих бумагах?

– Разделение северных провинций. Условия сдачи территорий, которые мы удерживаем в Ковоске. Отказ от Керака и Цетланда, а также всех территорий Пограничья к югу от Зюденбурга.

– Конец Империи, – сказала я.

– В ее нынешней форме – да.

– И вы оставите в покое Илиану Казимир? После всего, что она сделала для Клавера?

Вонвальт покачал головой.

– Не думаю, что ее правление продлится долго после позора, нанесенного ей казарами. – Он пожал плечами и небрежно махнул рукой. – Это тоже не моя забота.

Некоторое время мы сидели в молчании. Затем Вонвальт сказал:

– Знаю, я совершил немало плохого за последние месяцы. Такое, за что другого повесил бы. И я знаю, что хорошие дела не отменяют плохих.

– Вам не обязательно передо мной объясняться, – сказала я.

– Нет. – Вонвальт кивнул самому себе.

Снова повисло молчание.

– Это вообще возможно? – спросила я. – Добиться чего-то хорошего, совершая только хорошее? Смогли бы мы остановить Клавера, если бы придерживались всех наших правил? Наших принципов, как вы выразились. Прибегая к дурным методам, мы становимся на сторону зла?

На мгновение Вонвальт задумался.

– Представь, будто ты пишешь портрет. Представь себя Колстом. Способна ты уловить все черты человека? Каждую веснушку, каждый волосок и каждый изъян?

Я пожала плечами.

– Нет.

– Но твой глаз видит все.

– Верно.

– Представь, что естественное право – это человек, а общее право – рисование. Последнее есть впечатление, фильтр, инструмент. Который не может быть совершенным. Он оформляет, приводит в структуру наши намерения, но спектр человеческого поведения и эмоций слишком широк, чтобы целиком уместить на полотне. Нам остается лишь верным образом использовать его, из верных побуждений.

– Но как насчет убийства…

– Ответа нет, Хелена. – Вонвальт печально улыбнулся. – Никогда не будет ответа, который тебя удовлетворит. Если наши жизни, в сущности, не имеют значения, то какое значение имеют наши действия и их влияние на других. Не существует мира, в котором все жили бы, не зная страданий и безвременной смерти. Нам остается лишь стремиться быть лучшими людьми, насколько это возможно. «Нужды государства всех нас превращают в дьяволов».

– Эдвинас.

Вонвальт склонил голову набок.

– Жить справедливо, мудро и стойко. Быть добрыми к другим. Как сказал святой Креус? Поступай с другим так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой.

– Ага, с Клавером вы так и поступили.

Вонвальт фыркнул и поднялся.

– Еще рано смеяться над этим, – сказал Вонвальт с шутливой строгостью.

Он указал на бумаги. Тогда я увидела на столе знакомую книгу. Вонвальт заметил мой взгляд и быстро переложил на фолиант несколько документов.

– Идем, – сказал он. – Довольно государственных дел. Хотя бы один день проведем вместе, порадуемся жизни.

Это был чудесный день. Мы гуляли по теплым улицам. Вонвальт, гладко выбритый и неброско одетый, не привлекал внимания. Мы ели уличную еду, поздно пообедали в кабаке, напились самого дорого вина, какое только смог достать Вонвальт, а затем попали на игру в гандбол на Арене, которая не остановилась, даже когда хлынул ливень. Вонвальт распорядился, как лорд-регент, чтобы игры продолжались, – это позволяло горожанам отвлечься и занять себя. Он был щедр, и мы провели несколько часов в отдельной ложе на самом нижнем уровне.

Мы говорили о Брессинджере и делились приятными воспоминаниями о нем. Вонвальт рассказал мне о Правосудии Августе и тех делах, которые они вели совместно, задолго до того, как мы встретились. Несколько часов пролетели за разговором о самых разных вещах.

В тот вечер мы навестили сэра Радомира. Он перебрался в одну из больниц Совы долечивать раны. Вонвальт пожаловал ему баронский титул и хотел сообщить об этом лично. Но мы пришли поздно, и шериф уже спал, а монахини запретили его будить. Рядом с ним посапывал Генрих, утомленный после долгого дня в атмосфере всеобщего обожания.

Вонвальт положил руку сэру Радомиру на плечо.

– Спасибо, – сказал он негромко.

Затем посмотрел на меня, мы поняли друг друга без лишних слов, и я кивнула.

Мы вернулись в здание Суда. Вонвальт взял за обыкновение спать в своем кабинете. Слуги в Императорском дворце стали обращаться с ним как с Императором, что Вонвальт находил пошлым и противоречивым. Многочисленные недоброжелатели обвинили бы его в узурпации, но я думаю, за всю историю Совы он был единственным, кто по собственной воле отказывался от власти.

– Доброй ночи, Хелена, – мягко произнес Вонвальт, когда мы подошли к дверям его покоев.

Стояла жаркая, душная ночь, и я чувствовала себя подавленной и несчастной после такого чудесного дня. Завтра начнется жизнь, полная неопределенности, и вопреки всему, что мне довелось увидеть и пережить, я все еще сомневалась, готова ли к жизни без Вонвальта.

– Доброй ночи, – ответила я с таким видом, будто мы снова увидимся следующим утром.

Но наши объятия были слишком долгими и слишком крепкими, чтобы поддержать эту иллюзию.

* * *

Сэр Герольд следил за извлечением книг из Хранилища Магистров. Их сложили на площади Грюневальд – сотни и сотни древних, уникальных томов магических и эзотерических знаний – и сожгли. Меня при этом не было, но после разошлось немало историй о зловещих знамениях: как ребенок родился тремя глазами, вол отелился жеребенком, а Саубер окрасился в алый. Многие утверждали, будто слышали исходящие от книг вопли.

Декларации Вонвальта были размножены и размещены во многих общественных местах – включая декларацию о создании Сованской Республики и полный запрет на практикование драэдической магии. Хаугенаты, многие из которых вернулись из своих укрытий в провинции, собрались в Сенате обсудить новое положение дел и начать демонтаж имперского правительства. Надвигалось время непростых решений. Войска Конфедерации на востоке и языческие армии на севере окончательно подрезали когти Аутуна.

Вонвальта в Сове никто больше не видел. Как и следовало предвидеть, его исчезновение вызвало живую реакцию и породило самые разнообразные и безумные теории. Но факт оставался фактом: в Империи не нашлось личности достаточно сильной, чтобы заполнить вакуум, как это могло бы случиться в иных обстоятельствах, и Сенат функционировал по замыслу Вонвальта.

Конечно, в этом немалую роль сыграл тот факт, что во главе городской стражи стоял его верный союзник, сэр Герольд Бертило.

* * *

В тот же день, когда Сова была провозглашена республикой, я посетила коммерческий банк Эккеберта и Рейнхольда в деловом квартале Совы. Меня радушно приветствовал клерк за стойкой, и я представилась:

– Мое имя леди Софи Эсер. У вас хранится сейф для меня. Кодовое слово «магнолия».

Я терпеливо ждала. Наконец-то вынесли увесистый железный ящик, и меня провели в небольшую комнатку, где я могла спокойно ознакомиться с его содержимым.

Внутри оказалось все то, что Вонвальт перечислял в Зюденбурге: гербы, печати, дворянские грамоты, родословное древо и другие бумаги. Также там лежал слиток чистого золота величиной с мою ладонь и, что еще неожиданней, – документы на особняк в Йегланде.

Я переложила все к себе, после чего поместила в сейф замотанное в тряпицу Копье Вангрида. Тогда я еще не решила, как с ним поступить, и теперь не буду писать о том, что с ним в конце концов стало, потому как знания эти слишком опасны.

Наконец я заперла сейф и вышла из комнаты.

– Благодарю, – сказала я. – Можете вернуть в хранилище.

– Вы будете сегодня снимать деньги, миледи? – спросил меня клерк. На столе перед ним лежала старая запыленная бухгалтерская книга. Он постучал пальцем по графе, где был указан остаток моего счета. Я чуть заметно вскинула брови.

– Пожалуй, дайте мне пятьдесят марок.

Я пыталась сохранять невозмутимый вид, но это была безумная сумма денег, чтобы разгуливать с ней просто так.

Клерк, не моргнув и глазом, протянул мне пачку банкнот, которые, как я знала, было крайне сложно потратить где-то за пределами Совы.

– Вас не затруднит выдать половину монетами?

Судя по выражению лица клерка, я сказала что-то неприличное, и все же просьбу он исполнил.

Сэр Радомир дожидался меня на улице вместе с Генрихом. Я полагала, бывший шериф воспримет дарованный ему титул с небрежностью. Но, когда я сообщила ему о решении Вонвальта, сэр Радомир заявил, что это «самое малое, что он мог сделать для него». На нем были изысканные одежды из темной ткани с серебряными пуговицами, волосы и борода подстрижены, и, отмытый от грязи и крови, он вполне мог сойти за благородного.

– Ну что, ты теперь богаче Немы? – спросил он меня.

Он жевал кусок вяленой говядины, то и дело промокая платком маленькое отверстие в щеке. Несмотря на все усилия хирургов, рубец на том месте никак не желал срастаться.

Рядом с ним грыз крупный хрящ Генрих.

– Больше денег, чем я смогу потратить за десять жизней, – сказала я. – И это не считая моего жалованья на должности секретаря Правосудия.

– Ага. О службе у сэра Конрада можно сказать лишь одно: на ней я разбогател до неприличия.

– Барон Драгич. Лорд Драгич. Звучит грозно, не находишь?

– Погоди, вот увидишь мой замок, – ответил он, и я рассмеялась.

В Сове стояло настоящее лето, было жарко и душно. Мы немного прогулялись, бесцельно побродили по городу – два человека, чьи жизни прежде были наполнены смыслом и значением, теперь просто плыли по течению.

– Что будете делать? – спросила я у сэра Радомира.

Он пожал плечами.

– Сэр Конрад оставил мне свой особняк на Вершине Префектов. Может, стану выращивать персики, женюсь. Поглядим, не нужна ли сэру Герольду помощь в поддержании порядка в этом гадюшнике.

– Я думала, вы вернетесь в Хаунерсхайм.

Сэр Радомир помотал головой. Он доел вяленое мясо, вытер щеку и убрал платок.

– Сомневаюсь, что смогу это вынести. После всего, что было, – он обвел вокруг широким жестом. – Проделать то, что мы сделали, с оружием в руках защищать город, спасать Империю – или Республику, или как там она теперь зовется – а потом просто вернуться? В Долину Гейл? В Перри Форд? – Он снова помотал головой. – Я не вынесу той тишины, она убьет меня. Теперь я как будто должен остаться здесь. Присмотреть. Проследить, чтобы вся эта публика делала, как велел сэр Конрад. Ни за что я снова не пойду воевать. Я могу протянуть еще пару десятков лет и хочу прожить их в мире.

Я кивнула и положила руку ему на плечо.

– Надеюсь, наши дороги еще пересекутся.

Сэр Радомир искоса поглядел на меня. Печаль тенью легла на его лицо.

– Ты не останешься в Сове?

Я покачала головой.

– Пока нет. Хочу сначала кое-что сделать.

– Я буду скучать.

– Я тоже.

Какое-то время мы брели в приятном молчании.

– Как думаешь, куда он отправился? – спросил затем сэр Радомир.

– Сэр Конрад?

– Ага.

Я подумала о книге, которую видела на столе Вонвальта, той, которая избежала огня. Подумала о других магических существах этого мира, казарах, стигийских водяных и многих других.

– Полагаю, на юг. Он говорил что-то насчет путешествия по Южным равнинам, когда мы были в Киарай. В мире еще столько неизведанного.

– Сова не заслуживает такого человека, как он.

– Нет. Но и Клавера она тоже не заслуживала.

Мы прошли мимо разрушенного неманского храма. Возле него стояли несколько стражников и что-то говорили патре с синяками под глазами.

– Думаете, это надолго? Мир? Спокойствие?

– Да, на какое-то время. Люди устали от всего этого. Не следовало позволять Клаверу заходить так далеко. В этом сэр Конрад допустил ошибку. Иногда, чтобы поступить правильно, приходится запачкать руки. Если бы кто-то прирезал этого священника во сне, это избавило бы нас от кучи неприятностей.

– И даже тогда это было бы убийством?

– Ага, даже тогда.

– Иногда я думаю, как же просто вы смотрите на этот мир.

– Несколько месяцев назад я бы счел это оскорблением.

Я пихнула его локтем, и бывший шериф рассмеялся. Генрих радостно залаял и принялся скакать вокруг нас.

– Идем, – сказал сэр Радомир. – День только начинается, и ты богата. Если ты покидаешь Сову, то можешь хоть угостить меня обедом. И бутылкой чего-нибудь дорогого, чтоб я мог выпить за твое здоровье, когда ты уедешь.