«Идея, точно оспа, способна жить еще долгое время после смерти хозяина».

Сова понемногу возвращалась к привычной жизни. За две недели врата Победы были отремонтированы, как и орудия на Эстранской стене. Казары достигли своей цели и покинули Сову – заслужив благодарность горожан и получив гарантии, что храмовники их больше не потревожат.

Легионы расположились лагерем за пределами города, переформированные, накормленные и перевооруженные, и оставались там несколько месяцев на тот случай, если бы Конфедерация Ковы решила, что условия мира все-таки несправедливы, и попыталась захватить Сову, пока та ослаблена. Но дом Казимир, во главе с непокорной Илианой, благодаря рейду казаров и фон Остерлен, лишился запасов черного пороха и, как Двуглавый Волк, утратил вкус к войне.

То было время смерти. Не только храмовников, которых массово вешали на специальной виселице, возведенной у здания Имперского Суда, но также их многочисленных сторонников и пособников. Некоторые из этих людей встретили крайне плачевный конец. Я слышала рассказы о том, как резиденции млианаров брали штурмом, сенаторов вместе с прислугой выволакивали на улицу и забивали насмерть. Других судили и вешали. Однако многие сбежали еще во время чистки, устроенной Вонвальтом ранее, – чтобы уйти от ответственности и доживать свои дни в безвестности.

Но в списке повешенных недоставало одного громкого имени. И в этом деле Вонвальт не намеревался идти на уступки.

* * *

– Вам нет нужды судить его, – сказала фон Остерлен.

Это было ранним утром в день суда. Мы собрались в личных покоях в здании Имперского Суда, избранных Вонвальтом в качестве личного кабинета. К нам присоединился и сэр Герольд. Его стражники были заняты как никогда в своем стремлении восстановить порядок в Сове.

– Она права, – согласился шериф. – Он привел армию к столице. Убейте его как изменника. Тут и разбирать нечего, все ясно. Каждый прожитый им день – это день в пользу наших врагов.

– Вы сомневаетесь во мне, сэр Герольд? После всего, что я сделал? – спросил Вонвальт.

Шериф прокашлялся, не уловив иронии в голосе Вонвальта.

– Вовсе нет, милорд регент, – сказал он.

Удивительно, как быстро все признали этот титул. Вопреки возрастающим опасениям хаугенатов Вонвальт определенно мог остаться при власти, если бы пожелал.

Вонвальт отмахнулся, у него не было ни времени, ни настроения для шуток.

– Я знаю. Но тут многое поставлено на карту. Я не просто хочу отсечь ему голову. Иначе я бы сделал это еще в храме. И знаете, почему я этого не сделал?

– Потому что так сказала Хелена, – сухо сказала фон Остерлен, глядя на меня.

Вонвальт стиснул зубы.

– Хелена поняла то, что я и сам должен был понимать. Человек вроде Клавера не мог подняться так стремительно и высоко без поддержки множества людей, открытой или молчаливой. И хоть в наших глазах этот человек воплощает зло, придет время, когда люди будут оплакивать его как неманского мученика, – он покачал головой. – Нет. Хелена права: если я казню его, он уйдет, сохранив остатки достоинства. Чего хочу я? Чтобы люди запомнили его таким, какой он есть. Трусом. Деспотом. Молва разойдется, и что же его сторонники, которые смогли сбежать от правосудия и замышляют новые козни? Их дело загниет на корню. Я хочу вытащить Клавера на ослепляющий свет, вместе с его безумными идеями, чтобы он брыкался и вопил, – и выложить, как труп на столе цирюльника. Я хочу вскрыть его безумие на глазах у всего города. И когда все увидят, во имя чего все это совершалось, все эти разрушения, смерть и ужас, ради безумных убеждений какого-то жаждущего власти священника?

Его станут презирать.

* * *

Разумеется, никто не стал представлять Клавера на судебном процессе. И это вопреки обычаю, согласно которому этим должен был заняться первый законник, получивший дело. На моей памяти такое случалось лишь однажды, в маленьком городке, где никто не взялся защищать растлителя детей. В таких случаях обвиняемым приходилось защищаться самостоятельно. Как правило, получалось у них скверно.

Мы покинули покои Вонвальта и с трудом прошли сквозь плотную толпу. Вонвальту и раньше приходилось участвовать в процессах, собирающих толпы народу, но это было нечто совершенно иное. Прежде такое столпотворение бывало только в день игр. Люди жаждали крови. Стражники сэра Герольда, прибывшие едва ли не в полном составе, образовали для нас живой коридор.

Люди что-то кричали Вонвальту, тянули к нему руки, пытались коснуться, как другие пытались бы коснуться святого. Многие плакали от переполняющего их чувства благодарности. Люди называли его «избавителем», «спасителем Совы» и падали ниц. Его призывали остаться, принять на себя правление и провозгласить себя Императором.

Впрочем, встречались и недовольные. На каждые девять человек, восхваляющих Вонвальта, приходилось по одному, кричащему «тиран». Вонвальт, ветеран судебных процессов, не реагировал на эти выкрики.

Естественно, под судебный процесс он выбрал главный зал. Это был далеко не первый зал суда, в котором мне довелось побывать, но определенно самый внушительный. Он походил скорее на парадный зал, чем казенное учреждение – обилие резных деревянных панелей и светильников, расписные своды, увешанные картинами стены, бюсты и множество изображений Аутуна.

Внутренним устройством зал суда ничем не отличался от любого другого в Империи. У южной стены располагалась скамья блюстителя – кожаное кресло на возвышении, у подножия внушительной статуи в виде волка, стоящего на задних лапах. По правую руку помещалась ложа присяжных, примерно на двадцать мест, а напротив возвышения – скамьи обвинения и защиты. Слева сквозь огромные витражные окна врывались потоки заливающего все вокруг света.

Больше всего меня удивило, что Вонвальт не взял с собой ничего, кроме тома Неманских догматов. Я видела, как он заложил полосками бумаги нужные страницы. Обычно Вонвальт брал ворох бумаг, несколько сборников прецедентов и нередко просил меня собрать в ближайшем судебном архиве записи по всем схожим делам. Теперь же при нем был только этот священный текст, и ничего больше. Я не знала, что он собирался сказать. Единственное, о чем он попросил меня, – это принести Копье Вангрида, хоть я с ним и так не расставалась.

Людей на скамьях для публики теснилось вдвое больше положенного. Были среди них и простые горожане, но большей частью – лорды и леди. Уж такие порядки царили в Сове. Кроме того, были и рыцари, участвовавшие в битве. Эти намеренно явились в своих геральдических цветах, и всюду в глаза бросались красные с желтым и синим сюрко городской стражи и пурпур имперской гвардии.

Блюстителем над судебным процессом выступала женщина из Зобривских Садов. Отведенная роль явно была ей по душе – в конце концов, что еще могло бы столь стремительно возвысить репутацию, как не это разбирательство? Добросовестно, словно позабыв на время об историческом значении происходящего, она провела все предваряющие процедуры, и присяжные, двадцать человек из числа достойных горожан, были приведены к присяге.

А затем ввели Клавера.

Вонвальт ни разу не посетил Клавера, пока тот находился в тюрьме. Но я знала, Вонвальт приложил все усилия, чтобы с этим человеком обращались как с обычным преступником. Его единственное – и непреложное – предписание сводилось к тому, чтобы Клавер никоим образом не пострадал. Его не следовало бить или морить голодом – и уж само собой, нельзя было допустить его самоубийства. Не должно было возникнуть никаких сомнений в том, что Клавер способен предстать перед судом.

Занятно, когда я впервые увидела Клавера, он, как и многие неманские священники, изо всех старался показать смирение и бедность. Носил поношенные одежды, часто ходил босиком и редко мылся. Затем я видела его в Долине Гейл, под Кераком и, наконец, в Сове, и выглядел он как воплощенное божество. И как бы я ни ненавидела его, сколь бы ни был велик соблазн изобразить его презренным и убогим, в действительности его облик производил неизгладимое впечатление. Облаченный в великолепные доспехи, более упитанный и мускулистый за счет запасов из замковых кладовых и, как правило, во главе армии. За те месяцы первоначальное впечатление об этом пронырливом, тощем человеке успело изгладиться.

И вот я снова его испытала.

Клавер был пришиблен крушением всех своих замыслов. Лишенный своих сил, как военных, так и сверхъестественных, он вдруг обрел человеческий облик – в буквальном смысле. Я едва узнала его. Он казался таким ничтожным. Он исхудал, как если бы страдал от некой изнуряющей болезни. И все равно лицо его сохраняло неизменное выражение отвращения. На губах играла презрительная усмешка. Он потерял все, убил тысячи людей, однако ничто не могло смирить его.

– Бартоломью Станислаус Клавер. Вы обвиняетесь… что ж, скажем прямо, в таком количестве преступлений, что нам не хватит времени перечислить. Но в ключевых пунктах обвинение сводится к измене, ереси, подстрекательству к ереси, краже незаконных магических средств, а также их применению, противозаконным связям, подстрекательству к беспорядкам… – блюстительница покосилась в бумаги, – …чрезвычайному числу убийств, отмене распоряжений Правосудия, нападению на Правосудие или его свиту и… – она вновь бросила взгляд на страницы обвинения, – …множеству других преступлений. Насколько я понимаю, вам был представлен полный список для ознакомления?

Подсудимый хранил молчание.

– Все так, миледи, – сказал Вонвальт.

Блюстительница с благодарностью улыбнулась ему. Затем вновь обратилась к Клаверу, и улыбка мгновенно померкла.

– Что вы скажете в свое оправдание?

Клавер молчал и лишь свирепо глядел на Вонвальта.

Блюстительница, с таким видом, словно вела дело о краже буханки хлеба, обратилась к секретарю, сидящему перед ней, но достаточно громко, чтобы слышали все.

– Да будет известно, что подсудимый ничего не сказал, и по умолчанию принимается заявление о невиновности.

Эти слова были встречены бурным возмущением среди публики. Вонвальт терпеливо ждал, пока уляжется гул. Наконец-то воцарилась тишина.

– Милорд регент, – обратилась блюстительница к Вонвальту, – вы можете высказаться.

Вонвальт поднялся. В зале стояла полная тишина. Прежде ничего подобного не случалось. Никто не знал, чего ждать.

– Принципы, – произнес он, обращаясь к присяжным. Он положил одну руку на свод Неманских догматов, расставив пальцы, словно опираясь на него. Другая рука была вытянута вперед, большой и указательный пальцы сомкнуты. В тот момент он походил скорее на профессора, чем на служителя закона. – Сегодня, дамы и господа, мне бы хотелось поговорить о принципах. Ведь принципы окружают нас повсюду. Само наше общество, иерархия императоров, сенаторов, лордов и простых людей, все построено на принципах. Наше взаимодействие друг с другом строится на них же. Язык есть не что иное, как построенная на принципах последовательность звуков, которые мы произносим и которым придаем значение.

Принципы, дамы и господа, порождают порядок. Стабильность. Мы, человеческие создания, любим стабильность. Как любил повторять один человек, которого я знал и когда-то очень уважал: когда я просыпаюсь по утрам, для меня имеют значение три вопроса, – Вонвальт показал три пальца. – Жив ли Император. Стоит ли марка столько же, сколько и вчера. И в безопасности ли границы. Если ответ на все три вопроса утвердительный, значит, нас ждет еще один день процветания.

Стабильность есть противоположность хаосу. Это уверенность, что, проснувшись утром, я могу прожить день в спокойствии и безопасности. Осознание, что мои труды принесут пользу мне и моим собратьям. Возможность исполнять общественные обязанности и платить налоги. Посещать храм. Уважать старших и наслаждаться отдыхом. Возможность высказываться, не опасаясь необоснованных репрессий.

Хаос, напротив, есть провозвестник зла. Не зря Неманская церковь долгое время называла князя Казивара главным проводником хаоса. Хаос – это свирепая и бесконтрольная, заразная болезнь. Это бедствие. Это война, гибель и смерть. Это полное отсутствие структуры, что делает невозможным цивилизованное существование.

Стабильность и принципы, которые ее порождают, проистекают из нашей веры, что некоторые явления абсолютны. Незыблемы. Мораль и этика, которые превыше законов, созданных человеком. В рамках моей практики мы бы назвали это естественным правом, и я придаю ему большое значение. И нетрудно понять почему: существуют порядки, естественные по своей сути. Которые, как бы мы ни выстраивали общество, относятся ко всем, мужчинам и женщинам. Мы рождаемся свободными. Мы наделены правом на жизнь. Правом на свободу. Правом на свободу от злонамеренного причинения боли. Правом пользоваться системой правосудия, общей для всех граждан.

И мы, сованцы, создали общее право, чтобы придать значение этим естественным законам. Свести в систему то, что мы сознаем инстинктивно. Общее право представляет собой свод правил, которые обеспечивают стабильность. Не просто руководство по нравственности, а инструмент в определении того, что правильно, а что нет. Это вносит структуру и порядок в разрешение разногласий. Система права являет собой принципы, при помощи которых каждый, от самого мелкого виллана до самого высокопоставленного лорда, может добиться справедливости.

Это важно, дамы и господа, хоть и может показаться сухим философским измышлением. Мы говорим о балках, из которых строится структура нашего мира. Как мы не потерпим человека, который придет к нашему дому и примется крушить его топором, так же мы не должны позволять кому-то рушить подмостки, на которых мы строим наше общество. Деяния Бартоломью Клавера непростительны не только потому, что они противозаконны и порочны – они оскорбляют самую основу нашего существования.

Вонвальт выдержал паузу. В зале царило молчание. Клавер сидел неподвижно, как статуя. Вонвальт вновь положил руку на книгу Неманских догматов. Это был дорогой экземпляр, без сокращений, с прекрасными иллюстрациями.

– Как и общее право, религия следует собственным принципам. В нашем случае мы, конечно же, обратимся к Неманским догматам, принципам, ниспосланным от Немы, а также Савара, Дети и целым пантеоном ангелов и демонов преимущественно святому Креусу. Для тех из вас, кто плохо знаком с Учением, поясню: святой Креус провел какое-то время, названное Днями Безумия, в местечке к югу от Империи, известному как Балодискирх. Там святому Креусу поведали священные принципы, которые затем были изложены на бумаге. Со временем Учение дополнялось другими святыми и преподобными. И поскольку оно представляет собой смешение различных поучений, историй, воспоминаний и притч, в его сути немало противоречий. По этой причине каноническое право, которое вводило в действие Неманское Учение и Книгу Креуса, было большей частью отвергнуто. Его принципы не обеспечивали стабильности, источника, из которого берет свое начало цивилизованное существование.

Впервые за долгое время Клавер не совладал с собой. При этом у него лишь дернулись уголки рта, едва уловимо, но я заметила это даже со своего места.

– Тем не менее Учение остается общепринятым и единственным законным верованием в Империи. Поэтому обратимся к его положениям, чтобы оценить действия человека, который оправдывал ими свои деяния.

Вонвальт наконец раскрыл книгу на первой из заложенных страниц. Затем повернулся к блюстительнице.

– Прошу прощения, миледи, тут я собирался перейти непосредственно к опросу.

Женщина взглянула на Клавера.

– Конечно. Мистер Клавер…

– Обенпатре.

Воцарилось молчание. Слово сорвалось с губ Клавера, точно плевок.

– Простите?

– Не «мистер», а «обенпатре».

Блюстительница взглянула на Вонвальта.

– Кто же вас произвел? – спросил Вонвальт. – Просто из любопытства.

Клавер промолчал.

– Насколько мне известно, вы отправились в Керак и каким-то образом стали обенпатре, однако о вашем посвящении мы знаем лишь с ваших слов.

Клавер был в ярости. Он был готов на что угодно, но только не объясняться с Вонвальтом – что ставило его в крайне невыгодное положение.

Вонвальт взглянул на блюстительницу.

– Остановимся на «патре», это, по крайней мере, не вызывает сомнений, – он умудрился вложить в эти слова всю снисходительность, на какую был способен.

– Очень хорошо. Итак, патре Клавер. Вы бы хотели произнести вступительное слово, прежде чем мы перейдем к вопросам?

– Я не признаю законность этого разбирательства, – сказал Клавер, не в силах сдержаться.

– Не вам решать, что законно, а что нет, – произнес Вонвальт таким тоном, словно наградил его небрежной пощечиной. – Говорите, что хотели сказать, если собирались. Хотя ваши деяния давно сказали все за вас.

– Мне не в чем оправдываться ни перед тобой, ни перед кем-то еще в этом зале.

Блюстительница спокойно смотрела на Клавера.

– В таком случае, милорд регент, можете продолжать.

Вонвальт опустил палец на строку в Книге Креуса.

– Полагаю, вам знакома эта книга? – спросил он Клавера.

Тот не ответил.

– Патре? Вы меня слышите?

И снова ответом было молчание.

– Передо мной выдержка из Книги Креуса. Из главы под названием «Столпы». Если мне будет позволено зачитать, она звучит так: «Ни один человек не вправе убивать другого или вести к смерти другого своими действиями без законного оправдания». – Он снова закрыл книгу. – Простое высказывание, не правда ли? Не столько божественное предписание, сколько простое отражение человеческой природы. Боюсь, это прозвучит не вполне уважительно, но, полагаю, мы знали об этом и без откровений свыше, не так ли? Патре Клавер?

– Что ты хочешь от меня услышать? – усмехнулся Клавер.

– Мне лишь любопытно, как вы истолкуете это. Все-таки «Столпы» – одна из краеугольных глав Книги Креуса, я прав? Та, в которой изложены самые непреложные заповеди веры?

– Мои деяния были законны.

Нам пришлось подождать, пока уляжется негодование, неизбежно вызванное этим заявлением.

– Определить моральную ценность деяния можно разными способами, не так ли? Деяние само по себе, или последствия этого деяния. – Вонвальт указал на невероятно объемное обвинительное заключение перед блюстительницей. – Давайте же взглянем на сами деяния. Вы вступили в сговор с маркграфом Вестенхольцем и бароном Наумовым и привели пять сотен вооруженных солдат к хаунерскому городу Долине Гейл. Отчего же погибли несколько сотен стражников и простых горожан этого города?

Молчание.

– Вы воспользовались Руной Пленения, чтобы связать сознание Правосудия Реси Августы в теле лисицы, позволив тем самым маркграфу Вестенхольцу убить ее. Вы отрицаете это?

Разумеется, Клавер снова промолчал. Ему нечего было сказать. Уже за одно это Вонвальт мог его казнить.

– Не думаю, что кто-либо в Империи, не говоря уж об этом зале, назовет законным убийство жителей Долины Гейл ради освобождения обенпатре Фишера. По-вашему, это было законно?

– Да, – незамедлительно ответил Клавер.

– Полагаю, то же самое вы скажете об армии храмовников в Сове?

– Не сомневайся.

– И вас не волнуют тысячи погибших по вашей вине?

– Думаю, тебе известен ответ.

– Я бы хотел услышать от вас.

– Я исполнял священную миссию…

– И в чем же заключалась эта миссия? Чего же вам хотелось так страстно, что это стоило тысяч жизней и целостности Империи? – Клавер раскрыл было рот, но Вонвальт оборвал его: – Обращайтесь не ко мне, а к присяжным.

Что бы ни собирался сказать Клавер, слова так и застыли у него на устах.

– Говорите же. Вы пролили тысячи галлонов крови. Люди в этом зале хотят знать, ради чего погибли их мужья и жены, дочери и сыновья, матери и отцы, братья и сестры, дядья и тети, друзья и любимые. – Вонвальт говорил все громче и под конец едва не кричал. – Говорите!

Клавер ничего не сказал, и Вонвальт снова раскрыл Книгу Креуса.

– Вы назвали свою миссию священной? – Он выдержал паузу, но ответа не последовало. – Полагаю, вы верили в это, поначалу. Вам долгое время не давало покоя, что драэдическая магия…

– Не называй ее так! – рявкнул Клавер. Затем добавил мрачно: – Драэдизм есть гнилье.

– …была отдана под попечение Магистрата. Секуляризация драэдической магии.

– Я сказал…

– Мне все равно, – перебил его Вонвальт. – Это выводило вас из себя, верно? Верно?

– Да.

– И возмущению вашему не было предела.

– Это была кража!

– Кощунство?

– И не только!

– Потому что вы считали свою миссию священной? Призывом? Из уст самой Немы?

– Эта миссия была священной!

– И заключалась она в том, чтобы вернуть магию Церкви, так?

– Так.

– И упразднить Магистрат?

– Уничтожить его! Да!

Вонвальт усмехнулся.

– И общее право вместе с ним?

– Нет никакого общего права! Есть лишь воля Немы!

Вонвальт ткнул пальцем в книгу.

– И вы готовы были пойти на все ради исполнения этой миссии, верно?

– Да, на все!

– Но только не на кощунство?

Клавер поперхнулся собственными словами. Затем он выговорил:

– Конечно нет.

– Подумайте! Вы бы пошли на кощунство ради исполнения своей миссии?

Клавер помедлил.

– Нет, – сказал он убежденно.

– Вы бы не прибегли к методам, запрещенным Неманской церковью?

– Нет.

Вонвальт перелистнул на следующую заложенную страницу.

– «…ибо тот, кто не следует примеру мученика Вангрида, кто вступает в сношения с приспешниками князя Казивара и не отвергает их учений, виновен в отступничестве». Вам знакома эта выдержка?

Клавер стиснул зубы.

– Я задал вопрос. Вам знакома эта выдержка?

– Я не придаю значения апокрифам.

– Вам знакома эта выдержка?

– Конечно, знакома, – проворчал Клавер.

– Из Пророчества Забриила.

– Я не признаю апокрифов! – прогремел Клавер.

Вонвальт изобразил недоумение.

– Что же вы имеете в виду?

– Имею в виду… – Клавер нетерпеливо махнул рукой, не в силах сдержаться перед показным невежеством и ересью Вонвальта. – Пророчество Забриила нелегитимно.

Вонвальт нахмурился и взял в руки Книгу. Он осмотрел ее с таким видом, словно заглядывал в пасть лошади.

– Я взял этот экземпляр из кабинета матре Мартинович в храме Креуса. Хотите сказать, в него внесли правки?

– Я хочу сказать, что не все положения Учения верны. Неманская церковь не придает равного значения каждому ее разделу.

– Значит, вы хотите сказать, что Церковь позволяет вступать в сношения с демонами?

– Нет, я… Прекрати искажать мои слова своими юридическими уловками.

– Хорошо. Я молчу. А вы объясните, допустимо или недопустимо вступать в сношения с демонами. Можете не торопиться.

Клавер замялся.

– Пророчества давно считаются в Неманской церкви апокрифичными.

– И все же они остаются в текстах.

– В качестве курьезов.

– И можно пренебречь любым изложенным в них положением?

– Конечно нет!

– Я хочу знать. Следует ли считать состоятельным в учении Немы фрагмент, который я зачитал.

– Нет.

– Нет, он не состоятелен?

Клавер явно стал путаться.

– Пророчества не верны, нет, многие положения в них. Совершенно не верны.

– То есть, по вашим словам, человек может вступить в сношение с демонами, не будучи при этом вероотступником? Вы не видите в этом противоречия? Вступать в союз с врагами той самой Церкви, которой служишь?

– Я знаю, что ты делаешь.

– И что же я делаю?

– Пытаешься добиться от меня признания.

– Я не пытаюсь добиться от вас признания. Мне не нужно ваше признание. Я пытаюсь объяснить присутствующим в этом зале, каким образом человек, причисляющий себя к святейшим людям в Империи, мог поддержать откровенное, неприкрытое зло и по-прежнему считать себя неманцем. Считать свою миссию священной, а себя – хорошим человеком.

– Я не вероотступник.

– Самый что ни на есть. В соответствии с Забриилом.

– Забриил был дураком! Не нужно придавать значения Пророчествам.

Вонвальт побарабанил пальцами по обложке книги.

– Хорошо, патре. Тогда позвольте задать такой вопрос. Вы считаете себя приверженным Книге Креуса?

– Само собой.

– Учению Немы?

– Да.

– И Савара?

– Да!

Вонвальт раскрыл книгу.

– Это выдержка из «Писем святого Креуса». Полагаю, вам знакома и эта часть Учения?

– Да!

– Эта часть не относится к так называемым апокрифам?

– Нет, – сказал Клавер, на этот раз осторожнее.

– Вам известно, что сказано в письмах?

– По большей части. Я не обязан помнить наизусть всю книгу.

– Тогда позвольте освежить вашу память. – Вонвальт прокашлялся. – Из письма святого Креуса к Гизельберту. «Ты слышал молву, что во владениях ангелов и демонов нет разделения, что в священном царстве слова и учения всех созданий имеют равный вес. Но я скажу тебе, тот, кто обитает во владениях Казивара, кому хорошо знакомы камни Разбитой Тропы и кто пировал в Чертогах Преисподней, слова его должно отвергнуть как яд, душевную язву, моральный упадок, ибо ни один человек, кто истинно внимает заповедям Немы, не способен, взвесив их слова, усмотреть в них благо. Такой человек будет отлучен от небесного света и погрязнет во зле. Я зову тебя отступником. Я нарекаю тебя еретиком за то, что ты вкусил этого зловонного вина и осквернил им свою душу». Звучит знакомо, не правда ли?

Клавер так скривился от злобы, что казалось, готов был сплюнуть на стол.

– По-вашему, человек, который крадет, изучает и использует запретные и незаконные магические средства, чтобы призвать и вступить в союз с демоническим существом, известным как Рамайя Прародитель, может считаться праведным?

– Зависит от его намерений.

– Нет, это не так. – Вонвальт указал на книгу. – Это сказано в Учении, устами самого Креуса. Тот, кто вступает в союз с демонами, является отступником.

Клавер помолчал мгновение.

– Я не вступал в союз с демонами.

Вонвальт вскинул брови и отступил на шаг, скрестив руки на груди.

– Теперь вы это отрицаете?

– Я не вступал в союз с демонами.

– Обман присяжных – преступление.

– У вас нет доказательств.

– В самом деле?

В голосе Клавера звучала неуверенность.

– Нет.

Вонвальт повернулся ко мне. Он кивнул и протянул руку. Я отвязала с пояса Копье Вангрида. Наконечник был завернут в кусок ткани, и Вонвальт осторожно его развернул.

– Вам известно, что это?

Клавер побледнел.

– Патре?

– Откуда это у вас?

– Это? Что это, патре? Скажите суду.

– Это клинок, которым было вырезано сердце Вангрида, – прошептал он.

– Это действительно клинок, которым было вырезано сердце Вангрида. Священная неманская реликвия. Известно, что Рамайя, после того как вырезал сердце Вангрида, не в силах был ни взглянуть на клинок, ни прикоснуться к нему, столь ужасной была его ересь. Это из Книги историй. Вы знакомы с ней? Или вы не признаете Истории?

Клавер дрожал. Он не смотрел на Вонвальта. Он не мог смотреть на него.

Вонвальт неспешно подошел к скамье присяжных.

– Возьмите, дамы и господа, взгляните. Весьма необычный клинок, не правда ли?

Он протянул наконечник копья ближайшему из присяжных, и те с некоторой опаской осмотрели его, передавая по цепочке. В конце концов он вновь оказался в руках Вонвальта.

– Вангрид, мученик, убитый Рамайя при помощи этого самого клинка. Ужасное кощунство и хорошо известный эпизод в догматах Неманской церкви.

Клавер был белее сенаторской тоги. На лбу его выступил пот, он вцепился руками в край стола.

– Правосудие…

– Вы вступали в союз с демонами? Пытались проявить Рамайя в мире смертных?

– Прошу, Правосудие…

Вонвальт приблизился к нему с копьем в руке.

– Возьмите. Взгляните как следует. Если вы говорите правду, у вас не должно возникнуть с этим трудностей.

Ножки стула скрежетнули по полу. Клавер всеми силами пытался отстраниться от лезвия.

– Прекрати!

Он стал меняться. Люди в зале суда ахнули. На лице Клавера вздулись вены, из горла исторгся вопль. Теперь их разделяли всего несколько шагов, и на месте Клавера возник мерцающий образ жуткой призрачной фигуры, демонической сущности, скорченной в муках. В воздухе вокруг него появились невидимые до сих пор мерцающие розовым светом руны. Казалось, клинок обнажил саму суть явлений, прорезав ткань пространства, так же как он вырезал сердце мученика.

– Лорд регент! – воскликнула блюстительница с тревогой в голосе.

– Ты вступил в союз с Рамайя! – закричал Вонвальт на Клавера.

– Прошу! – взмолился тот в невыносимой экзистенциальной агонии.

– Отвечай!

– Нема, прошу! Как же больно!

– Говори правду! – прогремел Вонвальт.

– Да! Да! Прошу, прекрати. Вступал! Да!

Вонвальт тотчас отошел назад. Он вернулся к скамье обвинителя и отдал мне копье. Я была слишком потрясена, чтобы двигаться, и ему пришлось сунуть его мне в руку. Наконец я совладала с эмоциями и завернула наконечник в тряпку.

Вонвальт словно не замечал беспорядка и волнения в зале. Среди публики царил хаос, люди пятились, напуганные зрелищем. Лишь настойчивые просьбы блюстительницы удержали присяжных на месте, хоть ей и пришлось повысить голос.

Прошло немало времени, прежде чем установилась какая-то видимость спокойствия. Клавер съежился на скамье и рыдал, как ребенок. Публика разрывалась между желанием увидеть процесс века и побуждением сбежать от того жуткого зрелища, в которое он превратился. Большинство предпочли остаться. Блюстительница долго стучала рукой по столу и кричала, призывая людей к спокойствию, пока не добилась тишины. Все это заняло, наверное, четверть часа.

Наконец, когда в зале вновь воцарилась тишина, Вонвальт произнес:

– Империя требует, чтобы вы, будучи патре, исповедовали учение Неманской церкви. Закон не допускает ничего иного. Человек, который вступает в сношения с демонами, виновен в отступничестве. И вы в этом признались. Отступничество по каноническому праву карается так же, как и открытая ересь – по общему.

Я с немалым удовлетворением наблюдала за выражением лица Клавера, когда он осознал, как ловко его переиграли.

– А какое наказание влечет за собой открытая ересь? – спросил Вонвальт Клавера, наклонившись с трибуны.

Клавер поглядел на Вонвальта, слишком потрясенный, чтобы целиком осознать происходящее. Он лишь молча таращился, и слезы катились по его щекам.

Вонвальт захлопнул книгу.

– Сожжение.

* * *

На одном из лугов Эбеновых равнин в землю был вбит деревянный столб. Бревно выбрали из развалин храма Савара. Сованцы придавали большое значение символизму.

Я наблюдала за происходящим и – как многие другие – не могла отделаться от ощущения, будто уже видела это прежде.

Клавер был раздет догола, подобно жителям Рилла и как того требовал обычай при сожжении еретиков. Он был слишком ослаблен, сломлен телом и духом, чтобы сопротивляться, а двое гвардейцев держали его железной хваткой, точно в тисках. И все же, когда его повели к столбу, Клавер принялся слабо извиваться и вопить. Этот недостаток сованского стоицизма вызвал громкие насмешки в толпе.

Вонвальт всегда говорил, что нет казни хуже, чем сожжение, и я не видела причин сомневаться в этом. В повешении тоже не было ничего хорошего, особенно если не ломалась шея – а такое случалось не так уж редко, – но с мучениями при сожжении едва ли что-то могло сравниться. И все же Клавер не заслуживал меньшего. В Рилле он привязывал к таким же столбам мужчин и женщин, молодых и стариков, и предавал огню. От одной мысли о детях, сожженных заживо, к глазам подступали слезы бессильной злобы.

Возле столба стояли Вонвальт и сэр Герольд, два главных законника Империи. Представители других ветвей власти – сената, заметно прореженного, имперской гвардии, от которой тоже осталось не больше половины, и Неманская церковь, сама в ожидании возмездия, – стояли в торжественном молчании.

Вонвальт убил Клавера без лишних церемоний. Не было долгих речей, и Клаверу не дали возможности приукрасить свой позор. Вместо громких слов облик Клавера говорил сам за себя: ничтожество, лишенное всего, уличенное в лживости своей миссии. По ногам бывшего священника стекало дерьмо. Когда его привязали к столбу, Вонвальт взял факел и поднес к хворосту.

Пламя занялось очень быстро – и столь же быстро завопил Клавер. Легкий ветер отгонял дым от его лица и не давал преждевременно задохнуться. Он извивался и визжал, и это продолжалось очень долго. Кожа покрылась коркой и почернела, жир шипел, испаряясь. Глаза стали белыми, как у жареной рыбины. Затем дым повалил клубами, и ветер уже не мог разогнать его. Клавер захрипел и уже не мог дышать, он кашлял, пока его не вырвало, а потом голова поникла, волосы сгорели, и он умер.

Не последовало никаких катаклизмов. Пространство не содрогнулось от эха.

Цветы на Эбеновых равнинах покачивались под слабым послеполуденным ветром. Вдали собирались грозовые тучи, обещая скорый дождь.

Позади нас Сова проживала очередной свой день.