«…Но сказано: поступок есть деяние,

Нам ответ держать перед богами,

На чашах весов добру не перевесить зло,

Но можно превзойти зло добрыми делами».

Я не ожидала, что Баденбург окажется покинут. Но князь Гордан давно погиб, а его челядь разбежалась, так что я никого не застала. Казалось странным, что целый замок может быть вот так оставлен разрушаться, – впрочем, то было странное и неопределенное время, линия Хаугенатов прервана, и вместе с ней лишены власти все паразитирующие на них лица.

Я добралась до крепости поздним утром. День стоял солнечный, над сосновыми лесами Западной марки Гулича гулял ветер, и воздух наполнял шелест хвои. Когда я в последний раз проезжала мимо Баденбурга, Шестнадцатый легион размесил землю вокруг в зловонную трясину. За прошедшее время земля успела восстановиться, теперь ее устилал ковер густой травы и цветов. Окрестные угодья остались невозделанными, отчего место казалось по-настоящему заброшенным.

Я спешилась и прошла через открытые ворота, Генрих трусил рядом. Сколько я ни кричала, никто не показался и не вышел мне навстречу, и Генрих никого не почуял. Час или два мы прохаживались по пустым коридорам и покоям замка, а затем поднялись на стену и перекусили, наслаждаясь видом, глядя на облака, плывущие по синему небу.

Когда мы уже собирались уходить, я остановилась возле ворот.

– Вот ты где, – проговорила я с улыбкой.

В тени ворот стоял Герцог Брондский, наш осел, которого мы оставили здесь несколько месяцев назад. Он подал голос, и я погладила его по морде.

– Идем, – сказала я, когда он ткнулся головой мне в грудь. – У нас впереди долгий путь.

* * *

Мы двигались от одной заброшенной крепости к другой. Дорога на юг по паломнической тропе заняла несколько недель. Герцог Брондский передвигался небыстро, но уверенно, да и я никуда не торопилась.

Несколько раз мне попадались храмовники из Ордена саксанских рыцарей: сначала у священных камней Балодискирха, где разбили лагерь и готовили план по восстановлению святилища имперские архитекторы и каменщики, а затем в нескольких милях к северу от Зюденбурга. Я была рада увидеть Северину фон Остерлен. Маркграфиня выглядела здоровой и счастливой от осознания важности своей священной службы в этой части мира и восстановления Зюденбурга. После того как Вонвальт неожиданно для всех внес изменения в герб, а также издал множество указов, отдавая должное подвигам самых преданных храмовников, Орден святой Саксанхильды и Орден саксанских рыцарей теперь пользовались положением главных военных орденов Республики.

– У меня очень много планов, – поделилась фон Остерлен, когда мы пили вино в ее личных покоях в храмовой башне.

На ней была повседневная одежда, и выглядела она бодрой и свежей, а битва за Сову как будто никак на ней не сказалась – по крайней мере, физически. Позади нее были открыты двери на небольшой балкон, и легкий ветер колыхал занавески. День стоял жаркий, и маркграфиня пребывала в прекрасном настроении.

– Что вы намерены сделать? – спросила я, после того как фон Остерлен в подробностях поведала мне об их с казарами рейде на ковосканские пороховые склады.

– Я собираюсь создать братство в Грасфлактекраг, – ответила маркграфиня. Собственный энтузиазм даже ей казался чуждым, и она как будто немного стыдилась этого. – А может, даже и с Хьернкригер. Думаю, у нас немало общего. Мы в хороших отношениях с Ран-Джирикой и Цубери. Я надеюсь учредить программу обмена. Укрепить наш братский союз.

Я отпила глоток вина. Приятно было видеть ее в таком расположении духа. Еще ни разу я не видела ее такой спокойной и расслабленной. Передо мной словно предстал совершенно другой человек.

Я немного поиграла бокалом. В мои намерения не входило спрашивать ее о духовных материях, но любопытство было невыносимо, а вино придало мне смелости.

– И вы продолжите исповедовать неманизм? – спросила я.

Я знала, что рискую оскорбить ее и разрушить приятную атмосферу, но фон Остерлен как будто ничуть не смутилась.

– Да, – ответила она. – Возможно, в своем истинном значении моя вера и ослабла. Но в соблюдении заповедей есть огромная ценность. Поддерживать духовную зоркость. Жить служением. Я по-прежнему нахожу утешение в слове Креуса, в притчах, в Историях. И молитве… молитва до сих пор позволяет мне успокоить дух. Подумать. Даже если ее никто и ничто не слышит, это… – она сделала паузу, улыбнулась. – Хорошо для души.

– Приятно это слышать, – сказала я вполне искренне.

Повисло молчание. На мгновение мне показалось, что фон Остерлен что-то тяготит.

– Вы хотите о чем-то спросить? – поинтересовалась я, прекрасно сознавая, что для фон Остерлен и всех храмовников я во всех отношениях была Неманским пророком.

Она улыбнулась, но улыбка была мимолетной, нервной.

– Сэр Конрад говорил, что во время ваших… переживаний, вы видели… – она прокашлялась. – Золотой город.

Я кивнула, и надеялась, что спокойно и уверенно.

– Да.

– Не могли бы вы…

– Рассказать, как он выглядел?

Снова неуверенная улыбка.

– Мне бы очень этого хотелось.

И я рассказала. А когда я закончила, фон Остерлен тихо плакала и попросила локон моих волос – и я была рада исполнить ее просьбу.

* * *

Я покинула Зюденбург в хорошем настроении.

Я сказала фон Остерлен, что мне достаточно защиты Генриха, но, если Республика заключила мир с Ковоском, это не значило, что саэки в Пограничье перестали ненавидеть сованцев. Несколько раз я замечала в отдалении небольшой отряд храмовников в белых сюрко, которые следовали за мной и следили, чтобы я не пострадала. Как бы беззаботно я ни относилась теперь к собственной жизни, долгими прохладными ночами меня утешало осознание, что они где-то поблизости.

Наконец впереди показался Керак. Даже с расстояния в милю было видно, что замок разграблен. С уходом храмовников жители Пограничья осушили ров, взяли остатки черного пороха и разрушили стены. Всюду, куда ни падал взгляд, были видны следы обширного мародерства.

Я приближалась медленно и осторожно. Низкие серые облака давили своей тяжестью. Наверное, я бы не удивилась, если бы увидела демонических существ на стенах, но, как и в Баденбурге, в крепости никого не оказалось. Я словно стояла на краю света и не могла представить, каково было гарнизону храмовников Цетланда еще дальше на юге.

Некоторое время я бродила по крепости. Удивительно, до чего далеко пожар распространился из внутреннего святилища и сколько ущерба причинил собору. Даже если бы Клавер победил, Кераку потребовалась бы полная реконструкция.

Все, что представляло ценность, забрали саэки. Не осталось ни единого меча, ни доспехов, ни щитов, ни инструментов. Кладовые и амбары были пусты. В колодцах оказались мертвые козы, что было досадно, поскольку я намеревалась пополнить запас воды. Кроме того, кругом хватало трупов. По большей части храмовников. Попадались также саэки и останки других, жутких существ. Керак представлял собой мавзолей, и мне не хотелось проводить там больше времени, чем требовалось.

И все-таки мне пришлось довольно долго искать то, что я хотела найти. Дольше, чем я рассчитывала. Я не хотела спать среди старых камней крепости, но также мне не хотелось оставаться на равнине после наступления темноты. В обнимку с Генрихом я забилась в угол возле сторожки, у небольшого костра, и проспала несколько часов в ожидании привидений.

В ту ночь мне приснился странный сон. Я видела Брессинджера. Это был не столько сон, сколько старое воспоминание, когда он учил меня чистить лук по особой грозодской технике. Я хорошо запомнила, потому что это было первое, что он сделал. Вонвальт подобрал меня в Мулдау, и Брессинджер встретил нас днем позже. Я опасалась его ужасного отношения ко мне, но он оказался добр, на свой грубый лад. Перед самым пробуждением меня охватило чувство нежности и успокоения, и, когда я открыла глаза, брезжил серый рассвет, и Генрих жался ко мне и слизывал слезы со щек.

Тогда я поняла, куда следует идти. Это была часовня, где мы с Брессинджером и сэром Радомиром сражались против Клавера. Внутри было прохладно и сухо, и украшения по большей части сорваны. Но в углу лежали останки человека. У него была одна рука, на костях голеней и бедер различимы следы ран, от которых он умер. Останки помещались в одолженной кольчуге храмовника и белом сюрко с черным крестом. Я провела по ним рукой и тихо заплакала, злая оттого, что его тело здесь. Его перетащили сюда, из-за рва, где он скончался на моих руках. Для чего? Ради какой жуткой цели?

Я не хотела, чтобы Брессинджер покоился в Кераке, поэтому мы с Генрихом отошли на четверть мили. Поскольку все инструменты были украдены, мне пришлось рыть могилу голыми руками. По счастью, одним из любимых занятий Генриха было рытье нор, и вместе мы смогли вырыть приличную яму.

Когда я притащила останки Брессинджера к его последнему пристанищу, уже перевалило за полдень. Я произнесла несколько слов, после чего мы засыпали его землей. Я всем сердцем надеялась – надеюсь – что он обрел покой и вновь увидел своих жену и детей.

Я попрощалась с ним, созвала всех своих зверей и навсегда покинула Керак.

* * *

Не обремененная «нуждами государства», как выразился бы Вонвальт, и с легким сердцем, потому что Брессинджер наконец-то подобающе похоронен, я несколько месяцев возвращалась на север окружной дорогой. Путешествие было долгим, омраченным глубоким чувством безразличия. Даже в самые непростые периоды наших отношений Вонвальт всегда присутствовал в моей жизни. Долгое время я судила о себе по его покровительству, измеряла свою внутреннюю ценность пользой для него. Я ожидала, что мы должны были вернуться из Долины Гейл в Сову, разобраться с Клавером, а после я начала бы свое обучение в Магистрате. Вместо этого мир перевернулся с ног на голову и я осталась одна.

Время после исчезновения Империи было для меня тяжелым. Звучит абсурдно, учитывая, что мне пришлось вынести за прошедшие месяцы. Но хоть мое существование и сопровождалось земным и душевным ужасом, передо мной всегда была цель. Невозможно было избавиться от чувства, что самое важное, чего я могла достичь, уже случилось. Как мне теперь найти смысл жизни на следующие десятилетия? Я словно уже прожила всю свою жизнь, хотя на самом деле все было еще впереди.

На стыке лета и осени я прибыла в Долину Гейл. Но если в Сове в месяцы Цервенкар и Галенкар еще стояли теплые солнечные дни, то здесь, даже в Южной марке Хаунерсхайма, становилось прохладнее. Брессинджер мог бы рассказать мне что-нибудь о погодных факторах, потому что всегда выступал в роли фенолога для Вонвальта. Так или иначе, сырость и прохлада были здесь к месту. Впрочем, я ни разу не видела этих мест в иное время года.

Я старалась избегать всех, кто мог запомнить меня. Особенно лорда Саутера, хоть мы и не виделись. Я прибыла в город с единственной целью и быстро пересекла его на пути в монастырь.

* * *

– Да, она здесь, мисс, – сказала одна из монахинь и провела меня в приют.

Тут было тихо и пахло фимиамом. Где-то в монастыре звучал хор.

Я оказалась в знакомой комнате. В последний раз я была здесь, когда на меня напал Экзекутор. В правой руке впервые за многие недели запульсировала боль.

– Все в порядке? – спросила монахиня.

Я скривилась и кивнула.

– Ничего, просто рука болит. Старая рана.

– Нынче у всех есть раны. Вы приехали из Совы? Все несчастья оттуда. Мы слышали, там была битва несколько месяцев назад, в летнее Солнцестояние. А теперь север потерян, отдан язычникам, – она поцокала языком.

– Да, я тоже слышала, – сказала я.

– Вот и она.

Монахиня показала, где лежала Реси. Было видно, что о ней хорошо заботятся: волосы заплетены, на ней свежая сорочка, и сама она чистая. Но она была так же безучастна, как и в последний раз, когда я видела ее лично, много месяцев назад, когда Долина Гейл подверглась нападению.

– Здравствуй, Реси, – мелодичным тоном произнесла монахиня. – Проветрим-ка тут хорошенько?

Она открыла окно над кроватью, и в комнату хлынул прохладный воздух.

– Она что-нибудь говорила или делала?

Монахиня печально улыбнулась и покачала головой.

– Несколько месяцев назад она металась и стонала. Мы подумали, к ней возвращается разум. Но после она успокоилась. – Женщина мягко погладила Августу по лбу. – Два посетителя за несколько месяцев. Кто эти твои друзья, хм?

Я резко вскинула глаза.

– А кто был другой?

– О, весьма любезный мужчина. Пришел и провел рядом с ней полдня. Он был так нежен, должно быть, кавалер из прошлого… но не будем подсматривать, – добавила она заговорщицки.

Я не смогла удержаться и выпалила:

– Он сказал, куда направлялся?

Монахиня задумалась на мгновение, затем пожала плечами.

– Нет. Сказал только, что не вернется. И сделал крупное пожертвование, чтобы мы могли заботиться о ней сколько потребуется, хотя мы бы все равно делали это. Однако он настоял, чтобы мы приняли деньги. Очень добрый человек.

Я кивнула, не решаясь говорить.

– Оставить вас наедине?

Я снова кивнула, и монахиня ушла.

Какое-то время мы молчали. Августа, вероятно, не осознавала моего присутствия. Она просто лежала и смотрела в потолок.

– Как-то странно говорить с тобой после всего, через что мы прошли, – сказала я негромко, взяв Реси за руку. – Не знаю, где ты теперь и вообще слышишь ли меня, но я лишь хотела сказать… – я судорожно вздохнула. – Спасибо. Что спасла меня. Что защитила меня. Что… Нема, пожертвовала собой ради меня. Если бы я могла что-нибудь сделать. Если бы могла вернуть тебя.

Я тихо шептала, приложив ее ладони к своему лбу.

Я подняла голову. Откуда ни возьмись появился грач и сел на подоконник. Он каркнул единожды, и я улыбнулась сквозь слезы.

Затем грач улетел, а я аккуратно уложила руку Августы на постель и ушла.

* * *

Так странно думать, что крах Империи Волка и все те смерти и разрушения, которые за этим последовали, берут свое начало в крохотной, ничем не примечательной деревушке Рилл.

Это было последнее место, что я хотела посетить, перед тем как покинуть на время Республику. Эта часть Толсбурга, переименованная в Толланд, граничила с Драэдаландом на востоке и с Манаэсландом – на юге. Но разницы между одной страной и другой я не заметила, и меня никто не останавливал, потому что путевые форты пустовали.

Я миновала сторожевую башню на кургане Габлера и направилась в деревню. Непривычно было видеть эти места без снега, но здесь, на севере, уже стоял холод, небо было затянуто серыми облаками, а листва раскрашена всеми оттенками от оранжевого до коричневого. Ждать снежного ковра оставалось недолго.

Пока я приближалась к деревне, Генрих убежал вперед. Я ожидала увидеть развалины, но оказалось, что земля расчищена, черные обгоревшие балки убраны и на их месте разбит сад, обнесенный стеной, в котором располагались несколько десятков могил. Я огляделась, готовая увидеть леди Фрост и ее воинов-язычников, стоящих на опушке и наблюдающих за нами. Но там никого не было.

Я спешилась и подошла ближе. Генрих что-то почуял и не захотел идти со мной. Я тоже почувствовала. Когда я прошла за ограду, меня наполнило ощущение космической тяжести. Казалось, замкнулась некая петля, словно что-то в пространстве, застрявшее и заклинившее, наконец-то высвободилось. Как если бы целый мир затаил дыхание, а теперь тихо выдохнул.

Я проводила рукой по холодным камням надгробий, читала имена. Сидела среди них на траве, в молчании, словно могла говорить с ними. Могла попросить у них прощения. Меня переполняла глубокая печаль, но также чувство возрождения и оптимизма.

Через некоторое время я поднялась. Начало смеркаться, и пошла мелкая морось. Я вышла из сада.

– Идем, – сказала я Генриху и посмотрела на юг. Передо мной простиралась зеленая страна, некогда пустынная и пугающая, а теперь полная возможностей. – Нам еще столько предстоит увидеть в этом мире.

* * *

За те шестьдесят лет, что прошли с тех пор, как я покинула Рилл во второй раз, мир сильно изменился. Пессимисты называют эту эпоху великим упадком: Республика медленно распадалась на части. Сначала юг и север были отданы язычникам, а затем отделился и союз Западных Королевств – Грозода, Венланд, Йегланд и Денхольц. В свои двадцать лет я считала, что богатая на события жизнь для меня закончилась. На самом деле она только начиналась.

Наше расставание после краха Империи и зарождения Сованской Республики завершает мой рассказ о сэре Конраде Вонвальте. Как он и предсказывал, его фигура со временем стала весьма противоречивой. Сторонники считают, что он провел срочную реформу, без которой не выжил бы даже обрубок сованского государства. Недоброжелатели нарекли его «архитектором упадка и разложения». Это последнее прозвище видится мне несколько драматичным.

Я прожила жизнь, полную приключений, и мятеж Клавера составляет лишь малую и отдаленную ее часть. Что стало с сэром Конрадом? Ходит множество слухов. Кто-то говорит, что он вернулся к жизни странствующего Правосудия, не ограничиваясь больше пределами Республики. Другие утверждают, будто он прожил жизнь отшельника, ничего больше не добился и умер в безвестности. Я даже слышала, что он живет по сей день, вопреки природе продлевая свою жизнь при помощи магии, и стремится раскрыть секреты священных измерений и таким образом выяснить конечную судьбу человечества.

Да, о дальнейшей судьбе сэра Конрада Вонвальта ходит множество слухов, но, разумеется, существует лишь одна правдивая история.

Но кое-что я все же оставлю при себе.