«И показал Прародитель Вангриду Разбитую Тропу, что некогда была цельной и совершенной, но была разорена, ибо Муфрааб взял камень из земли для своего дворца в Амбире, и Тропа, что некогда воплощала собой красоту, стала местом гибели и зла и вела теперь лишь во дворец князя Казивара, в Чертог Преисподней».

Предо мной простиралась необъятная пустота, вечность мироздания, посреди которой был врезан осыпающийся серый утес.

Я стояла на плато, и в первый момент мне показалось, будто оно припорошено снегом. Позади, примерно в сотне ярдов, высился еще один утес – черная, испещренная трещинами скала высотой в добрую сотню футов, чьи изломы и трещины занесло хлопьями пыли. Увидев это, я поняла, что под ногами не снег, а пепел. Он витал в воздухе и опускался на землю, словно ласковый дождь.

Над головой раскинулось небо насыщенного закатно-красного цвета.

Но в этом странном тихом месте я была не одна. Я увидела несколько фигур, сидящих у края пустоши, и в них было нечто грустное, заунывное. Это ощущалось даже с того места, где я стояла. Самый облик их говорил о великих душевных муках. Вдруг одна из них спрыгнула с края утеса. Одна за другой фигуры исчезали в равнодушной тьме, и лишь оглушительная тишина знаменовала их уход.

– Уныло, не правда ли?

Я обернулась. Рядом со мной стояла Правосудие Августа, глядя на пустоту так, словно перед ней простирался океан. На ней был все тот же потрепанный вощеный плащ, что и всегда.

– Где мы? Тут безопасно?

Августа кивнула.

– Пока да.

Я заметила руну над ее головой, мерцающую едва различимым золотым светом.

– Что это? – просила я.

– То, что оберегает меня здесь. Делает невидимой. У тебя такая же.

Я подняла голову и увидела над собой слабый огонек, вроде пламени свечи, но не смогла разобрать символ. Да я и не знала, что ожидала увидеть.

– Что это за место?

– Пойдем. Я покажу.

Я последовала за ней. Мы брели сквозь теплый пепел, и скоро я заметила, как он пристал к рукам и ногам.

Еще одна далекая фигура прыгнула с утеса в небытие.

– Что они делают? – спросила я.

– Идут дальше. Не в силах вынести страданий Упадка.

Правосудие Августа повела меня по тропе, вырубленной в обсидианово-черной скале. Я беспрекословно следовала за ней. Какая-то часть меня была напугана, но это скорее походило на мысль о страхе, словно я знала, что это такое и что должна чувствовать, но не могла заставить себя ощутить это в полной мере. При этом другая, более существенная часть меня изнывала от любопытства, хоть Августа и не спешила отвечать на мои вопросы.

Чем выше мы поднимались, тем отчетливей я понимала, что пологий склон являет собой обочину невероятно длинной и недосягаемо высокой дороги. Словно кто-то выложил прямую линию протяженностью в сотню миль гигантскими булыжниками, каждый высотой в сотню футов и длиной в четверть мили.

Мы достигли вершины, где открывался ни с чем не сравнимый вид, поскольку выше нас были только отдаленные укрепления. Пейзаж представлял собой бесплодные наносы черного ила в прожилках золотистых рек из расплавленной породы. Небо – или те его части, что проглядывали сквозь полог темных клубящихся облаков, – было кроваво-красным. Вдали, вонзаясь в землю, сверкали молнии.

– Что это за место? – спросила я снова.

Мы стояли там, словно две мыши посреди огромного зала. Дорога, местами разбитая, осыпающаяся и изрытая трещинами, тянулась до самого горизонта, где возвышалось громадное сооружение. Это было хаотическое нагромождение блоков, каждый размером с Императорский дворец и сработанный с той же готической вычурностью. Казалось, кто-то взял за основу архитектурную традицию Совы и воплотил ее в тысячекратном масштабе. Мне оставалось лишь догадываться о природе и назначении столь громадного сооружения.

– Здесь что-то происходит. Что-то назревает. Враги существующего порядка пробуждаются после долгого сна. Действия Клавера в мире смертных составляют часть чего-то более масштабного. Мы пока не вполне понимаем его природу и цель, но у нас есть мысли на этот счет.

– Сэр Конрад всегда говорил, что в загробном мире нет злонамеренных сущностей, в том смысле, как мы это понимаем. Что для нас они непостижимы.

Августа покачала головой.

– Сэр Конрад – воспитанник Магистрата. Даже Кейн, при его выдающемся интеллекте, мог лишь догадываться о природе здешних сущностей. Но чем дольше я пребываю здесь, тем отчетливей понимаю, что священные измерения, загробный мир, астральный уровень, называй как угодно, – это общество. Общество, подобное нашему. Со своими правителями и подданными, героями и злодеями, своими армиями, генералами и простыми жителями. Это словно гигантское зеркало у нас под ногами, в котором отражаются наши лучшие и худшие качества. И как у нас есть некроманты, так и здесь обитают сущности, желающие прорвать ткань между мирами.

– Как Эгракс.

Августа кивнула.

– Как Эгракс, – повторила она и выпрямилась. – Утверждать, что эти сущности непостижимы, есть малодушие. Это дает повод бросить всякие попытки понять. Если мы просто… – она помахала рукой, – …скажем, мол, «так и быть, их нельзя изучить, нам никогда их не понять», это послужит основой отказа. Если самые образованные из наших некромантов не смогли их понять, на что надеяться остальным? Но правда в том, что здесь обитает великое зло.

– Чего они хотят? Что это за место? Где мы?

Августа вздохнула.

– Это Разбитая Тропа.

– То есть Разбитая Тропа по неманской вере? Та самая, из Книги Креуса? – спросила я недоверчиво.

– Да.

Я еще раз обвела взглядом эти немыслимые просторы, но теперь вид действовал на меня иначе, внушал ужас. Если верить Книге Креуса, Разбитая Тропа вела в Чертоги Преисподней. Это была дорога в буквальном и евангелическом значении. Буквально в том смысле, что здесь произошла битва, закрепившая за Казиваром звание Князя Преисподней. И евангелическое – потому что тропа символизировала путь души в омуты преисподней.

– А вон там…

– Чертоги Преисподней, – подтвердила Августа. Непохоже было, что она очень уж обеспокоена.

– Разве находиться здесь не опасно? – спросила я, невольно отступая.

– В какой-то мере. Но мы не одни, – она указала на руну над своей головой. – Пойдем со мной, и я тебе все объясню.

Мы двинулись по Разбитой Тропе, точно два муравья.

– Ты слышала, и уже не раз, о потоках времени. Так вот, порой совершенно невероятная череда событий имеет далеко идущие последствия. В том моменте, когда сэр Конрад прервал языческий ритуал в Риле, он впутал себя – а заодно и нас с тобой – в происки Судьбы.

Мне известно не все, но я расскажу тебе, что знаю. Магия проникла в наше измерение во время схождения мира смертных и загробного. Энергии священных измерений просочились в нашу реальность и преобразили все, чего коснулись. Так появились стигийские водяные с казарами, и кто знает, какие еще существа. Считается, что этот портал открылся на дне Нефритового моря, в сердце Ирисовых островов.

Обитатели загробного мира, алчные сущности вроде князя Казивара, увидели в этом возможность прибрать к рукам энергию смертных. Их жизненную суть. Их души. И началась жатва. Подобно чуме, эти сущности опустошали мир, оставляя тысячи умерших. Но, как у монеты есть две стороны, так же злу неизменно противостоит добро. И другие сущности священных измерений объединились под знаменем Олени – или Немы – и решили дать душам безопасное пристанище.

– Небеса и Преисподняя.

– Состоялась великая битва между силами порядка и хаоса, и портал был запечатан. Казивар был изгнан из чистилища – известного нам как Эдаксим, – и основал свое царство здесь.

– И это все какие-то… места? Страны, вроде королевств нашего мира?

– Именно так. Их составляют иные материи, они существуют на ином уровне, буквально и метафизически, но их в той же мере можно считать странами. Некоторые разделены океанами, вроде Оссийского моря, которое ты уже видела, другие – дорогами наподобие этой Разбитой Тропы.

– И куда же теперь отправляются души?

– Когда человек умирает, его душа отправляется в Мьочвару. Это временное обиталище, промежуточное пространство, где происходят определенные изменения. И оттуда дух переходит… куда-то еще. Некоторые перемещаются в царство Олени, какие-то – во владения Казивара. А другие… я не знаю.

– А если душа застревает здесь, приходит Гессис?

– Да. Гессис – это Страж чистилища. Он не потерпит, чтобы душа обитала в Эдаксиме.

– И на чьей он стороне?

Августа покачала головой.

– Гессис ни на чьей стороне. Его задача – перемещать души, что он и делает. Даже сейчас он разыскивает меня. Неутомимо, – добавила она устало.

– А что представляет собой Спящий город? Или Изместье?

Августа пожала плечами.

– Преддверие. Какая-то иная часть загробного мира. Или совершенно иное измерение, куда имеют доступ как смертные, так и обитатели загробного мира.

– И где-то там обитает Эгракс?

– Да.

– И он помогает вам одолеть… кого?

– Рамайя, Прародителя.

При упоминании его имени я вздрогнула, как если бы кто-то выскочил мне навстречу в темноте. Вновь отозвалась в памяти попытка завладеть мною, призвать и разрушить мою бессмертную сущность.

– Это он пытался…

– Да. Не думай об этом. Ты лишь взвинтишь себя, а пользы от таких воспоминаний никакой.

Несколько минут я пыталась избавиться от этих мыслей – ничего не вышло.

– Это он потворствует Клаверу? – спросила я наконец.

Само собой, это был он. Рамайя. Я уже столько раз слышала это имя и настойчивый шепот, угрозы, обещания боли и ужаса. Прежде я не улавливала связи, но теперь поняла, что эта тварь преследовала меня на протяжении долгого времени.

Августа кивнула.

– Я давно подозревала, что здесь замешан высший демон. И, учитывая природу твоей Связанности, Рамайя вполне мог сыграть свою роль.

– В каком смысле? – спросила я.

– Сэру Конраду уже доводилось оказываться на пути у Прародителя, много лет назад, в Банискхейвене. Теперь ты понимаешь, как тесно все переплетено? Как мелкий камешек, брошенный в ручей, может в конечном счете изменить русло?

Некоторое время я обдумывала ее слова, пытаясь осознать их значимость и не поддаться при этом отчаянию. Мы все надеялись на что-то более скромное – существо, против которого у нас были хоть какие-то шансы. Но Рамайя… это все равно что столкнуться лично с Казиваром.

– И что теперь? Рамайя нашел способ вновь распечатать портал? Морское Око?

– Надо полагать. В одном сэр Конрад прав касательно их непостижимости – их мысли, их замыслы простираются на века. Это и есть природа временны́х потоков. Их следует слегка направлять и оберегать в течение долгих лет, пока не наступит переломный момент. И ты видишь, как события в мире смертных выходят из-под контроля. Это результат неспешной, терпеливой работы сил зла. И как это часто бывает, силы порядка медлили с ответом, благодушные, вялые, оказались неспособны взять инициативу. Неспособны действовать. Что ж. Сегодня мы это исправили.

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

Августа посмотрела на меня чуть виновато.

– Тебе не понравится то, что я скажу.

– Не сомневаюсь, – проговорила я хмуро.

Некоторое время мы молча шли по Разбитой Тропе.

– Рамайя – чрезвычайно опасный демон. Это один из военачальников Казивара. Он копил силы и готовил нападение на мир смертных. Если ему это удастся, сложно представить, чем все обернется. В ответ на эту угрозу Нема приказала своим Стражам Святилища остановить его.

– Ангелы, – догадалась я. – Золотые ангелы.

При их упоминании лицо Августы словно озарилось.

– Да, – сказала она мечтательно. – Это в самом деле ангелы. Прекрасные, совершенные создания. Личная гвардия Немы, – улыбка на ее лице померкла. – Метка Эгракса у тебя на груди служит маяком. Ты это уже знаешь. Нам известно, что Рамайя пытался найти подходящее вместилище для…

Внезапно все встало на места.

– Вы использовали меня как наживку, – сказала я. – Ловушку, чтобы заманить его.

Я отреагировала куда более сдержанно, чем ожидала. Причиной тому была странная пограничная атмосфера загробного мира, словно притуплявшая чрезмерное проявление эмоций.

Августа кивнула.

– Прости, Хелена. Но мы долгое время только и делали, что реагировали. Пытались заткнуть дыры. Вычерпать воду. Наконец-то пришло время… – она сжала кулаки, – …что-то сделать. Клавер пытался посредством прорицателей открыть портал в загробный мир и призвать Рамайя. Ты единственная в мире смертных, чья душа подсвечена маяком и кого оберегают ангельские сущности. Вынудив его нацелиться на тебя, мы смогли пресечь эту попытку еще в зародыше.

– Что, если бы у вас не вышло? – тихо спросила я, разглядывая камни у себя под ногами.

Августа поджала губы.

– Это был тщательно выверенный риск, – сказала она затем.

– Что ж. Рада слышать.

Мы остановились. Тропу рассекала громадная трещина и преграждала нам путь.

– Моя задача – оберегать тебя, – сказала Августа. – Сделать все, чтобы дух оставался привязанным к телу. Всякий раз, когда ты входишь в священные измерения, я должна проследить, что ты сможешь их покинуть. Другие, лучше и осведомленнее меня, готовятся к предстоящей войне. И попытаются остановить Рамайя, потому что он не оставит попыток проникнуть в мир смертных.

– Но ведь Стражи остановили его, – сказала я. – Остановили же?

Августа покачала головой.

– Стражи лишь не дали прорицателям завершить ритуал. Даже таким могущественным существам, как Стражи Святилища, нечего противопоставить такому демону, как Рамайя. Когда связь оказалась оборвана, ритуал прервался, и Рамайя просто вернулся на свое место, точно брошенный в воду камень.

– Они попытаются снова?

– Думаю, да, хотя это будет не так просто. Это далеко не примитивная магия, а мы убили немало прорицателей, способных наносить нужные руны.

С минуту мы стояли в молчании.

– Что же дальше? – спросила я.

– Я тебе кое-что покажу, потом ты можешь возвращаться. Идем.

* * *

Мы спустились по другую сторону Разбитой Тропы в бесплодную пустошь, укрытую черным пеплом и пылью. Передвигаться по ней было все равно что брести по песку, и в мире смертных такой переход стал бы губительным для легких и мышц. Здесь же путешествие выматывало разве что своей монотонностью.

Я не замечала, как менялся пейзаж вокруг. Это происходило медленно, едва уловимо и ненавязчиво. Долины пепла уступили место черным стекловидным зубцам, и пробираться среди них приходилось с большой осторожностью. В какой-то момент мне привиделось какое-то движение в отдалении, некий бродяга в плаще, но видение быстро развеялось.

В конце концов Августа привела меня в пещеру. Поначалу я приняла ее за природное образование, но затем поняла, что это не пещера, а нутро. Это были внутренности животного. Мы стояли посреди его грудной клетки, и ребра окружали нас подобно ятаганам, давно вросшим в породу.

По другую сторону находился Бартоломью Клавер.

Я взвизгнула.

– Не бойся, – проговорила Августа. – Это не он. Не в прямом смысле слова. Это его проявление, отголосок его души.

Я приблизилась к патре. Обнаженный и бледный, Клавер был окутан тусклым, неземным свечением и, как Вестенхольц, врастал в окружающую материю, словно его тело прилепили к скале глиной. Его лицо было мокрым от нескончаемого потока слез, и рот двигался в… испуге? Ужасе? Мольбе? Чем бы ни была эта спектральная креатура, она явно испытывала тягчайшие муки.

– Что это? – спросила я.

Августа пожала плечами.

– Отголосок, как я уже сказала. Фрагмент его души. Я его не искала, наткнулась случайно. Впрочем, такие вещи как будто сами меня находят.

Я смотрела на человека перед собой. Такого тщедушного, жалкого. Обреченного на вечные муки.

Я протянула руку и коснулась пальцами его груди…

* * *

Бартоломью Станислаус Клавер родился в Имаштадте, в Гуличе. Это был самый обычный город. В ясный день можно было разглядеть верхушки имперской крепости в Баденбурге, и это, возможно, была единственная местная достопримечательность.

Клавер был младшим из двух сыновей. Родители его достатком не отличались, а детство было немногим примечательней родного города. Его старшего брата прельщала военная служба, поэтому Клаверу, не по годам смышленому и развитому, была уготована карьера законника или священнослужителя.

Время шло, Клавер и его брат росли. Когда умер их отец, они унаследовали его состояние. Брат был строптив и вскоре потерял место оруженосца. А затем в Имаштадт явился вербовщик храмовников в поисках людей, готовых сражаться в Пограничье. Клавер умолял брата остаться, но тот примкнул к храмовникам. Ему было суждено погибнуть через год в битве при Адальбурге.

Клавер поступил в джадранский монастырь. Он отрекся от отцовского наследства, приняв обет бедности, хотя орден Джадранко этого не требовал. Если бы его мать не покончила с собой после вести о гибели старшего сына, ей пришлось бы нищенствовать.

Утрата самых близких людей в течение нескольких лет подстегнула его набожность. Стало очевидно, что джадранцы недостаточно аскетичны для него. В дни святых они устраивали слишком пышные празднества, не блюли обет безбрачия и не подвергали себя самобичеванию, как это делал Клавер. Он совершал долгие, изнурительные паломничества по лесам Гулича и затем, в тишине и одиночестве, яростно хлестал себя по спине кожаным шнуром. Мне привиделось, как однажды обенпатре, а также несколько монахинь и лекарь обрабатывали глубокие сечки на его плечах.

Он постился днями, а иногда и неделями. Уединялся в своей келье, размышляя над неманскими догматами. Изучал книги Креуса и притчи Вангрида. Он знакомился с древними драэдическими текстами и писал длинные трактаты, опровергая их заповеди, разнося в пух и прах и высмеивая как ересь. Он тратил много времени и сил, переубеждая своих собратьев и сестер. Растолковывал им свои теории и объяснял, почему они заблуждались, мирясь с ересью Лорна.

Однажды утром обенпатре, обеспокоенный его благополучием и, вероятно, побаиваясь, поручил Клаверу раздать милостыню местным беднякам. Итак, Клавер вернулся в Имаштадт в сопровождении группы неофитов и с двумя мулами в поводу.

В центре города земля была взрыта под новое здание суда. Клавер остановился, с презрением глядя на рабочих, что трудились на строительных лесах. Взбудораженный, он развернулся к своим собратьям и гневно указал на строение. Завязалась драка, корзины с овощами полетели в грязь. Клавер ударил одного из монахов, и тот в слезах упал на колени. Монахини порицали его, но Клавер не обращал на них внимания. В конце концов явились несколько стражников и увели его.

В конечном счете Клавер надоел джадранцам и его исключили. Для него это должно было стать концом. Его ждала судьба отшельника, бродячего безумца, обреченного проповедовать белкам в лесу, пока раны на спине не покроются язвами. Но обенпатре джадранского монастыря в Имаштадте был человеком добрым и терпеливым. Кроме того, он и сам видел, какой ход набирает секуляризация Империи, и не был глух к недовольству, что копилось в Неманской церкви многими поколениями. Он мог найти применение такому человеку, как Клавер, набожному, благочестивому и безжалостному. В умелых руках он мог стать хорошим орудием. Только вот его, обенпатре, руки для этого не годились.

Были разосланы письма. Я видела, как их призрачный след расходится по дорогам Империи, точно кровь по артериям. Несколько недель спустя – в течение которых Клавер постился, истязал себя и размышлял над неманскими заповедями, – пришел ответ от церкви.

Клавера направили в Сову. Но вместо встречи с церковным сановником его пригласили на обед с понтификом радикальной группы, именуемой «Сыны Совы». Они встретились в заведении в центре столицы, известном как раз тем, что принимало подобные сборища. Среди собравшихся оказалась женщина, в которой я узнала Элланер Боду, одну из кирилликов, убитых по приказу Вонвальта во время чистки в Магистрате. Понтифик, тучный мужчина средних лет, разглядел в Клавере большой потенциал. Он проявил интерес к бредням молодого священника, хотя такое рвение не могло не вызвать у него тревогу. Все равно что смотреть, как из крошечного, искрящегося пламени осторожно раздувают разрушительный пожар.

Клаверу показали личную часовню понтифика в храме Савара и другие места, включая заведение, где собирались и обменивались мыслями Правосудия-кириллики и Сыны Совы. Это были рассадники смуты. Но, как во многих мятежных сборищах, дальше разговоров дело не заходило. Эти люди могли болтать часами, в любое время суток. Они донимали сенаторов-млианаров, проповедовали по улицам, пока их не прогоняли или не хватали стражники, писали и распространяли всевозможные листовки. И однажды Натаниэль Кейдлек мимоходом выхватил такую листовку у соратника Клавера. Тем вечером он ознакомился с ее содержанием, и это заронило первые семена его собственного предательства.

Как это было с орденом Джадранко, вскоре Клавер разочаровался и в Сынах Совы. В то время как они предпочитали разговоры, дебаты, Клавер настаивал на действии. Как многие другие в Сове, он был наслышан о черном порохе и его применении в Ковоске. Горшка размером с кулак хватало, чтобы оторвать рыцарю ногу, а бочка этой смеси могла уничтожить отряд закованных в доспехи солдат. Однажды знойным вечером, разгоряченный после нескольких бокалов вина и представления на Арене, Клавер попытался убедить своих соратников раздобыть пороха и подорвать Великую Ложу.

Кириллики воспротивились, даже понтифик выразил беспокойство. Клаверу вновь грозило изгнание. Но вместо этого они попытались усмирить его. Среди его сторонников были слишком могущественные люди, поскольку он не ограничивался дурацкими встречами с псевдоинтеллектуалами. Клавер проповедовал, обращал других в свою веру, донимал всех своим провинциально-ностальгическим, ортодоксальным толкованием неманизма – такого, который существовал лишь в головах престарелых фанатиков и ханжей. Он всерьез принимал свое учение, и на него обратили внимание в самом сердце Неманской церкви.

Церкви, что давно испытывала трудности. Ей не хватало серьезных людей, готовых отстаивать ее доброе имя. По мере того, как церковь раздвигала свои границы и вбирала в себя новые народы, происходило смешение верований, и бороться с этим оказалось ошибкой. В ответ на эти проблемы было принято решение сосредоточиться на Пограничье и храмовниках, сделав их незаменимой силой, подобной Легионам. А для вербовки храмовников требовались способные люди.

Кто подходил на эту роль, как не озлобленный, благочестивый фанатик?

Клавер получил свое посвящение в ходе скромной церемонии, что выглядело в полной мере оскорбительно, поскольку было очевидно, что он пугал их и ставил в тупик. Но, подобно Сынам Совы, церковники решили, что смогут использовать его.

Как и церковники, Клавер видел в Пограничье большой потенциал. Эта область на карте долгое время оставалась без внимания. Паломническая дорога пришла в упадок, и банды саэков свободно разгуливали по землям своих предков, обирая имперские поселения. Зюденбург, Керак и Цетланд получали минимальное число солдат, а денег из казны еще меньше. Легионы были сосредоточены на Конфедерации Ковы – как и внимание Императора. Возмущенный господством язычества на севере Империи, Клавер с благословения церкви решил исправить это.

Я смотрела, как он бродит по провинциям Империи. Ночами он читал неманские заповеди из маленькой потрепанной книжки. Днем без устали шагал и проповедовал. Ему нельзя было отказать в ораторском мастерстве. Что-то трогало людей в его проникновенной манере, искренности и способности пустить слезу как по команде. Более того, ему удавалось убедить слушателей в существовании Империи, которой, насколько мне известно, никогда не было. Он брал притчи истории из Книги Креуса или других священных текстов и вплетал в эти мифы реальные исторические фигуры из Империи Волка. Эти небылицы особенно приходились по душе простолюдинам – идея, что они, сованцы, выше всех прочих народов, что превосходство это заложено в них от природы, а язычники Пограничья им не ровня. Клавер потворствовал их предрассудкам, разжигал в них ненависть. Куда бы он ни шел, нигде он не встречал возражений. В свои ранние годы Клавер завербовал больше храмовников, чем удалось набрать за последующие двадцать лет.

Однажды ночью я увидела его сидящим возле маленького костра в лесу Йегланда. Его спину пересекали свежие сечки, а одежда была пропитана кровью. Он держал в руках книжку неманских заповедей и что-то тихо зачитывал себе под нос.

Тут он посмотрел на меня, впервые за время моего наблюдения за ним. Его взгляд был полон ужаса и скорби.

– Рамайя, – произнес он, захлебываясь кровью.

Затем что-то вынырнуло из темноты позади него, прыгнуло к нему, ухватило за голову и…

* * *

Я вновь оказалась в пещере, рядом со мной стояла Августа.

– Что ты видела? – спросила она.

– Его… жизнь, – проговорила я. И ощущение было именно таким. У меня кружилась голова, я была в полной растерянности, словно пришла в себя после долгого обморока. Двадцать лет промелькнули в одно мгновение. – Всю его жизнь.

– Хм. Видно, не так уж много в ней примечательного. Идем.

Мы оставили тело Клавера – неподвижное и жуткое, сосуд, заполненный черной эктоплазмой, – и направились обратно к Разбитой Тропе. Вдали, у самого горизонта, высились Чертоги Преисподней, этот гнетущий дворец безумия. От него исходили зловещие энергии. Даже стоя на таком расстоянии, я ощущала страх, как будто на меня смотрели глаза загробного мира.

– Не хочется мне здесь оставаться, – сказала я.

Августа кивнула, но взгляд ее был прикован к отдаленному замку, а лицо приняло странное выражение. Я посмотрела в ту же сторону. Что-то происходило: замок приходил в движение, перемещался, менял форму. Изнутри наружу прорывались тяжелые стоны и скрежет.

– Да, мне тоже, – проговорила Августа. – Не двигайся. Ощущение будет не из приятных.